ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Чудо любви (сборник)
Может все сначала?
Свергнутые боги
Земля лишних. Горизонт событий
The Mitford murders. Загадочные убийства
Каждому своё 2
Ее худший кошмар
Четыре года спустя
Блог на миллион долларов

— Хотел подвезти кошечку, но вовремя оглянулся на тебя, Поленька, — мурлыкал довольный Измайлов.

— Не заигрывайся, милый.

— Не посетить ли нам переулок в другой раз? Что-то меня разобрало.

— Все успеем.

Измайлов гнал машину, будто боялся перегореть. Ему повезло. Абориген Кленового переулка растолковал нам: двадцать пятого дома там отродясь не стояло.

— Пятнадцать заведомых развалюх построили, одну снесли.

Я расстроилась. Вик — наоборот.

— Не кручинься, детка, скоро я тебя утешу, — наобещал он.

Сказано — сделано. На гала-концерт мы явились окрыленными, насколько это было возможно. Лучшие артисты, изысканная публика, запах цветов и духов, шампанское и чуть нервная атмосфера прощания пьянили. До финального поклона я не вспомнила про Бориса Юрьева. Очнулась, когда зрители потянулись к выходу.

— Юрьев прошляпил восхитительное зрелище.

— Прошляпил? — вкрадчиво переспросил Измайлов.

Его голос не сулил приятных сюрпризов.

— Вик, не томи, — призвала я, чувствуя противный зуд в десне. Со мной бывает, наверно, пародонтоз какой-нибудь развивается.

— Борис превзошел самого себя, сообщил Измайлов. — Представляешь, он задержал твоего любимца.

— Сейчас? Да как он смеет, с какой стати? — взорвалась я.

Парочка лощеных господ отбежала от нас с полковником подальше.

— Тише, детка, — призвал Вик.

— Я должна увидеть Митю.

— Митю? — вскинул густые брови Измайлов. И холодно процедил: — Ты не слишком ли фамильярничаешь со звездой балета?

— Вик, милый, за что его повязали? Основания? — гнула я свое, не боясь с треском сломать.

— Он признался в убийствах, Поля. Не совсем. Но то, что мог в невменяемом состоянии совершить подобное, не отрицает. Настаивает, скорее.

«Так, Измайлов в антракте связывался с Юрьевым, который поджидал Орецкого за кулисами, вернее, уже арестовал к тому времени», — догадалась я. И взбеленилась:

— Ты несешь чушь, Вик, и Борис твой кретин. Митя был слишком пьян и не уложил бы двоих двумя выстрелами.

— Никто не оценивал его состояния по медицинским показаниям. Вдруг он притворялся? Кроме того, дорогая защитница, в подушке, которая перекочевала в его гримерную, обнаружился пистолет — орудие преступления. Не обессудь, конь о четырех ногах, а спотыкается. Если Орецкий знаменит и одарен, то это не гарантия добропорядочности.

Полковник задвинул меня в какой-то угол, вокруг не было ни души. Я поглотала слюну, потом для разнообразия воздух. И тихо-тихо сказала:

— Подушка-бегемот…

— Именно, — хищно оскалился Измайлов.

— Я собственноручно принесла ее Орецкому из комнаты Вадима. Так больно полковник Измайлов мне еще никогда не делал. Мое запястье вспухало, а Вик не замечал, волок меня к гардеробу, обещая наподдать за все сразу.

МИТЯ

Глава 15

Боже, как я ненавидел Полину. А еще более себя. Доверился первой попавшейся авантюристке. Она сразу показалась мне существом не от мира сего. Нет же, преодолел подозрительность, тешился мыслью: «Не пресная девочка». И получил соответственно.

Когда ко мне в гримерку вошел лейтенант Юрьев и, свирепо покосившись на гору цветов, представил двух знакомых людей понятыми, я удивился. Когда он вспорол живот бегемоту, омертвел. Но когда он извлек из подушки пистолет, я онемел.

Не могу передать, какой сумбур творился внутри. Мне бы визжать и брыкаться. А я молчал и автоматически следовал приказаниям. Только не мог оторвать взгляда от маленькой смертоносной штуковины. Значит, она стреляла пулями, не резиновыми присосками или флажками с надписью «Банг»?

Чуть позже голову полонила другая мысль: «Вот почему Полина долго отсутствовала. Зашивала в бегемоте оружие. А врала, будто носилась за любовником Вадима по коридору. Лживая, отвратительная тварь. Предательница». Я запамятовал, которое по счету повторение этого обвинения пришелицы из преисподней сменилось судорожно мелькнувшей догадкой: а вдруг я сделал в затмении то, что сделал? Убил Вадимчика и Елену? Ужрался, потащился к моему мальчику за лаской, застал их вдвоем и, как говорится, порешил? Я читал, что мозг защищается беспамятством от непереносимых истин. Но откуда у меня пистолет? Вложили в не ведающую, что творит, руку? Кто? Полина? Почему-то же бросил ей Вадим: «Попробуй сглазить, убью». Колдунья? Гипнотизерша? Обманутая Вадимчиком женщина? Не сомневался, заведи я о ней речь, меня грубо перебьют возражением:

— За кулисами посторонние не отирались, журналисты дальше фойе не проникали.

Надо было сразу пойти к директору и проверить ее легенду про пропуска.

Однако поздно. Мои описания призрака жены вызывали у окружающих зевоту. Начни я плести нелепицы еще о какой-то Полине, психиатрическая лечебница была бы мне обеспечена. Поэтому я решил: ни звука о ней, гори все синим пламенем. А о том, что уже не знаю, убивал или нет, твердил Юрьеву битый час. В сознании всплыло: за стеной тогда раздались два хлопка. Я подумал: «Шампанское открывают, празднуют…» Не выстрелы ли я слышал? Но это воспоминание как всплыло, так и утонуло в нахлынувшем отчаянии. Поручиться за свой разум я не мог.

Мне было безумно жаль, что я не наслаждался овациями, а скрылся в гримерной и плакал о Вадиме. Меня иссушала жажда хмеля. И в то же время томило осознание неспособности затуманить мозги алкоголем. Я чувствовал: стоит перестать себя контролировать, и вокруг зашевелится не одно привидение — множество. Они беспощадно сотрут меня в порошок. Они имеют право. Свои права на меня заявят и сестра покойной жены, и каждый, кого обидел спьяну. Капля спиртного была равносильна самоубийству. Я мог попасть на нары, мог быть заперт в сумасшедший дом пожизненно. Но я хотел жить, хотел, как никогда и ничего на свете. Тогда я выбрал. Не саморазрушение коньяком, а, напротив, продление земного пути. Не попытки молодиться, а мужество стареть. Все снова стало важным — небо, трава, деревья. Как хорошо засыпать и просыпаться элементарно здоровым, как упоительно улыбаться просто потому, что ты есть на свете. Мечтать о балете я тогда себе запретил. И впервые не был раздосадован самоограничением.

«Господи, — взмолился я, — не дай погибнуть безвинному!»

— Эх, Митя, сколько людей молили Господа о милости и все равно погибали…

Я подскочил на жестком табурете в кабинете лейтенанта Юрьева. Через порог разъяренный мужчина эффектно волок зареванную, но по-прежнему невозмутимую Полину. «Я озвучил мысли, совсем как она возле вешалки с пачками», — кольнуло меня почему-то не в голову, а под лопатку. И накрыло теплым одеялом ликования — попалась, гадина.

— Давайте-ка осуществим очную ставку, заговорщики, — сказал притащивший Полину человек.

Меня бросило в дрожь. Заговорщики?

— Пудриться не буду, здесь все свои, — пригрозила Полина. И подмигнула мне: — Замечательно, что Борис арестовал вас, Митя. Иначе был шанс отправиться к праотцам без пересадок.

— Я для вас лейтенант Юрьев, — вскипел милиционер.

— Окей, лейтенант, я для вас Полина Аркадьевна. Думайте быстро, говорите медленно, не смотрите в глаза и улыбайтесь. У убийцы скоро самолет.

ПОЛИНА

Глава 16

Орецкий выглядел раздавленным и наскоро собранным в кучу. Наверное, я смотрелась не лучше. В машине Измайлов запретил мне открывать рот. Я покорилась. Зато поплакала вволю. И подумала тоже. У меня был скудный выбор: либо я мотивировала свое и Митино поведение, особенно свое, либо теряла Вика. Второе было равнозначно потере какого-нибудь органа и инвалидности. Орецкий, как позже выяснилось, возле стола Бориса Юрьева дал зарок не пить. Я бы дала зарок не лезть в расследование убийств, но поостереглась. Бесповоротное решение могло лишить меня стимула к шевелению мозгами.

Самым мучительным испытанием было въевшееся вдруг в душу сомнение в невиновности Орецкого. Борьба за обладание подушкой Вадима показалась нелепой; утверждения, будто он законченный алкаш, после великолепных выступлений на сцене — маловразумительными. Даже до того, что он «предъявил» мне призрак супруги специально, я дорассуждалась. И едва не впала в транс, вызывая пред свои гаснущие от горько-соленой влаги очи образ фигуры в балахоне у лестницы. Поношу Юрьева, а для самой фактом является впечатление. Я твердо сказала себе: «Он не придуривался. Он панически боялся». Мне стало спокойнее. Хотя я отдавала себе отчет в том, что жгу последние душевные силы. Мне предстояло непоправимо отупеть, возможно сгинуть, но остановиться и положиться на Юрьева в поисках справедливости я не желала. Не разочаровать Вика, только не разочаровать Вика! Это стало сверхзадачей помимо моей воли. Я, треплющаяся с подружками о плавной взаимозаменяемости мужиков, об их одинаковости, впервые обмирала от страха лишиться не самого юного, не слишком уживчивого, вечно занятого не мной, но до неприличия, до идиотизма, до боли любимого. Завопить бы об этом во всю глотку, приникнуть к Измайлову и вцепиться зубами в его пиджак не от Версаче. Но Вику не возбранялось расценить мои вопли как объявление капитуляции. И я сдерживалась. Елки, много ли нам в жизни отпущено, а мы все сдерживаемся.

8
{"b":"25194","o":1}