ЛитМир - Электронная Библиотека

В воскресенье, сразу после полудня, к ярмарке поодиночке и мелкими группами начали съезжаться мотоциклисты, пытаясь проникнуть к аттракционам мимо легковушек и автобусов, запрудивших добрую милю дороги. Поначалу никто не обращал на них внимания – на дорогах всегда много мотоциклистов, к тому же сегодня выходной, и, возможно, где-то неподалеку проходят гонки. Однако, приглядевшись к этим парням, вы бы заподозрили, что они приехали сюда с какой-то определенной целью. Они собирались в кучки на Променаде, загораживая дорогу автомобилям и пешеходам, с высокомерно-неприступным видом пробирались через толпу, грубо отпихивая зазевавшихся прохожих со своего пути. Впрочем, общественного спокойствия они не нарушали, во всяком случае, не настолько, чтобы требовалось вмешательство немногочисленных полицейских. Пока они только недобро косились по сторонам и помалкивали. Ждали.

К вечеру трескотня мотоциклов обещала заглушить ярмарочный гул; с каждым часом все ярче проявлялась враждебность двух группировок рокеров. Синоптики обещали переменчивую погоду до вторника, но пока их предсказание не сбывалось. Словно предчувствуя беду, солнце спешило укрыться за холмами.

Драка – а последние часы чудом прошли без конфликтов – началась в сумерках. Для большинства курортников все рокеры были на одно лицо, только рассмотрев пришельцев поближе, можно было распознать две враждующие группировки. Черепа и скрещенные кости на обоих рукавах отличали братьев ист-лондонского ордена – они большей частью стояли на удаленной от моря стороне Променада, некоторые бродили по ярмарке. Гладиаторы, с одной-единственной “мертвой головой” на спине, приехали первыми, но через час оказались в меньшинстве, и поневоле сбились в безликую толпу. “Крутые” Ангелы Ада считали их “чайниками”, жалкими подражателями, и намеревались разделаться с ними, а после заняться жителями и гостями городка. И ярмаркой.

Атаманом Ангелов был Жирный Чипс, его воля считалась законом. Он приехал издалека, в конце пути дроссель его “БСА” начал барахлить, и пришлось передать мотоцикл одному из подручных. Он сплюнул на присыпанный песком бетон и растер плевок подошвой, подумав, что начинать надо, как обычно, с пивной. Хорошенько вмазать, завестись, а потом…

Но замыслу перекормленного двадцатилетнего юнца не суждено было сбыться. Что-то мягкое, приторно пахнущее ударило его в лицо, залепив глаза и нос. Он попытался протереть глаза, но пальцы увязли в густой и клейкой пене. Он не видел ничего, кроме розовой пелены. Даже его яростный рев был приглушен слоем сахарной ваты.

– Ой! Извините, пожалуйста!

Наконец он разглядел женщину лет тридцати – типичную домохозяйку из пригорода. Увидел страх на ее чопорном лице. СТРАХ! И ОТВРАЩЕНИЕ!

– Я не хотела!

Конечно, не хотела – ей бы не хватило смелости швырнуть в рожу Чипса сахарную вату, купленную для сынишки, противного щенка. Показывая пальчиком на физиономию рокера, мальчишка хныкал, будто надеялся, что мамаша соберет вату и скормит ему с ладони.

– Мамочка! Ы-ы-ы…

– Успокойся, маленький! Сейчас мамочка купит новую ватку…

Сквозь красную пелену (в буквальном смысле) Жирный Чипс таращился на людей, принадлежащих к самому ненавидимому им классу. Как он презирал этих слизняков, этих белоручек, не способных постоять за себя, прячущихся за широкую спину закона, ежедневно ходящих в церковь и кичащихся этим! Он даже не полез в карман за смазанной машинным маслом мотоциклетной цепью. Злоба распирала его, искала выход. Надо немедленно въехать в эту самодовольно-трусливую морду!

Утяжеленный мышцами и салом кулак метнулся вперед. Женщина поняла, что сейчас произойдет, но была слишком испугана, чтобы закричать или увернуться. Удар пришелся в цель – Чипс почувствовал, как треснула кость, но за ярмарочным шумом не расслышал хруста. Опуская кулак, он увидел запрокинутое лицо с расплющенным носом, залитым кровью ртом и зубом, висящим над нижней губой на единственном корешке. Он протер глаза левым рукавом, зная, что это только начало: сейчас кипящая ярость вырвется на свободу, и ничего другого ему не нужно. Он снова замахнулся, но в этот миг его жертва опустилась на колени, а затем ничком рухнула на бетон. Жирный Чипс огляделся – кому бы врезать? – и увидел ребенка. Мальчик лет восьми, не более, стоял к нему ближе всех. От пинка в солнечное сплетение он отлетел и ударился спиной о лоток с закусками.

Малыш сложился пополам, потом резко выпрямился, прогнулся назад, судорожно шаря по телу ручонками, словно не понимая, куда его ударили. Он повернулся, и Чипс увидел страшный результат своего удара – что-то острое, должно быть, торчащий из лотка гвоздь, вонзился в позвоночник сквозь теннисную майку, искалечив, наверное, ребенка на всю жизнь.

Сделав два шага вперед, мальчик упал и скорчился. Чипс подошел, неосознанно, инстинктивно поставил на спину ногу в сапоге с металлическими набойками и поддел носком выпирающий из раны позвонок.

Отвернувшись, Жирный Чипс снова провел рукавом по глазам, стирая клейкую массу. Мать и сын неподвижно лежали позади; атаман рокеров высматривал отца. Кругом уже дрались. Кто-то дешевой крикетной битой отмахивался от двоих Ангелов, но вскоре упал, избитый тяжелыми цепями. Еще двое подручных Чипса развлекались с несовершеннолетней девчонкой в бикини – один заломил ей руки за спину, другой срывал купальник. Она отчаянно сопротивлялась, пока Ангел не раздвинул брыкающиеся ноги в не ударил ее снизу ладонью в подбородок. Девушка закатила глаза, и тот, что стоял позади, отступил на шаг, позволяя ей мешком осесть на землю.

Публика разбегалась, торговцы торопливо опускали жалюзи ларьков. Но музыка не умолкала ни на секунду, голос Джин Питни вещал с заезженной пластинки начала шестидесятых:

“Oh, I wanna live niy life away…”[1] Окровавленная женщина, сидя на бетоне, пыталась поднять бесчувственное тельце сына. Она рыдала и звала на помощь, но никто не слышал ее. Никто, кроме Жирного Чипса.

Ухмыляясь в бороду, он посмотрел вниз и отвел ногу для пинка. Слабая рука, которой женщина пыталась защититься, сломалась, как бальсовый прут. Стальной носок вонзился в живот, размозжив эмбрион, о чьем существовании нельзя было догадаться по фигуре матери. Впрочем, если бы Чипс и знал, что обрывает жизнь младенца задолго до ее начала, его бы это не остановило.

Конец песни был заглушен пронзительным воем: “бии-боо, бии-боо”. Замелькали синие огни, сквозь толпу зевак прорывались машины и мотоциклы, пробирались люди в форменных дождевиках и шлемах. Забыв перед лицом общего врага о своей распре. Ангелы и Гладиаторы ринулись к морю. В округе хватало местечек, где они могли укрыться, к тому же большинство рокеров намеревалось ночевать на пляже.

Полиция их не задерживала – немногочисленный спецотряд опасался хватать тигра за хвост. Кругом тьма-тьмущая молодцов в хлопчатобумажных куртках, поди докажи, что тот или иной участвовал в драке. Брать их всем скопом – напрасная трата денег налогоплательщиков, все равно девяносто пять процентов хулиганов придется отпустить за отсутствием улик, а остальные отделаются небольшими штрафами. Удалось их разнять, и то хорошо. А завтрашний день принесет полиции новые проблемы.

Оглядевшись и обнаружив трех пострадавших, старший инспектор вызвал по радио “скорую помощь”. Пока она добирается, его люди сделают для раненых все возможное, а сам он тем временем попытается выпросить подкрепление.

Он знал, что скоро начнется серьезная заварушка. Собственно, уже началась.

Недовольно выпятив губы, Джекоб Шэфер смотрел в окно дома-фургона. Происходящее снаружи ему совсем не нравилось. Он уже видел подобное, и не однажды – в Маргите, Саутхенде и других городах. Всякий раз это начиналось и заканчивалось одинаково: воскресным вечером накануне нерабочей недели Ангелы Ада накапливали силы, а в понедельник развлекались на всю катушку. И никак их не остановить. Всех мотоциклистов не вытолкаешь с ярмарки, а закроешь ее днем, они того и гляди учинят разгром. Шэфер проклинал полицию, и не только за разгул рокеров, фараоны под любым предлогом отлынивают от работы. При виде хулиганов они празднуют труса, зато порядочный человек не дождется от них поблажки, попробуй он сделать что-нибудь не так, скажем, не уплатить дорожный сбор или продать сигареты двенадцатилетнему оболтусу, который выглядит на все шестнадцать. “Черт!” – мысленно выругался Шэфер, глядя на заполненную Ангелами и Гладиаторами карусель. Висит же надпись, да такая здоровенная, что не заметить нельзя, – надпись, запрещающая подросткам старше шестнадцати садиться на лошадок. Но вряд ли можно осуждать старого Эверита за то, что он не пытается их остановить. Рокеры носятся на электромобильчиках, сталкиваются, стремясь вышибить дух друг из друга и из машин. Несколько Ангелов столпились в тире, набивают руку в стрельбе по движущимся мишеням. Когда начнется потасовка, – а это может случиться через пять минут или пять часов, – воздушные винтовки будут стрелять уже не по жестяным уточкам.

вернуться

1

“Мне жизни не жаль ради любви…” (англ.).

5
{"b":"25231","o":1}