ЛитМир - Электронная Библиотека

3. Все это, однакоже, нужно понимать так, что народ или царь обязаны не исключительно к выдаче, но, как мы сказали, к выдаче или к наказанию. Мы читаем, как элейцы пошли войной против лакедемонян, потому что последние не покарали тех, кто нанес оскорбление элейцам; лакедемоняне не привлекли к ответственности и не выдали виновных, а таково альтернативное обязательство (Валерий Максим, кн. VI, гл. 6).

4. Иногда требующим выдачи виновных предоставляется свобода выбора18, чтобы удовлетворить их тем полнее. Цериты. У Ливия (кн. VII) сообщают римлянам, что, “проходя угрожающей толпой по их области, терквиняне, не просившие ничего, кроме свободного пропуска, захватили с собой некоторых из местных жителей, принявших участие в опустошениях, в которых обвиняются все цериты; и если римлянам угодно будет потребовать их выдачи, то они готовы их выдать, если же следует предать их мучениям, то они готовы наказать их”.

5. Во втором договоре карфагенян с римлянами, приведенном у Полибия, имеется место, плохо расчлененное и неудачно отредактированное: “Если же этого не последует (что Должно последовать - неясно, ибо этому предшествует пробел), то каждый пусть осуществляет свое право в частном порядке. Если же кто-нибудь поступит таким образом (то есть, если ему не будет воздано правосудие), то правонарушение Должно быть признано публичным”. Эсхин в возражении на обвинение Демосфена в неудачно выполненном посольстве сообщает о себе, что когда у Филиппа Македонского он вел переговоры о мире в Грециион сказал, между прочим, что справедливо, чтобы за совершенное преступление наказание постигало не государство, но виновных в преступлении, а государствам ничто не должно мешать предавать таковых суду. Квинтилиан в “Речах” (CCLV) говорит: “Я считаю, что ближе всего к беглецам стоят те, кто дает им убежище“19.

6. К числу бедствий, порождаемых раздорами между государствами, Дион Хризостом в речи, обращенной к никомедийцам, относит то, что “тем, кто оскорбил одно государство правонарушением, удается скрыться бегством в другое государство”.

7. Здесь возникает вопрос о том, что если преступники, будучи выданы своим государством, не будут приняты другими, то сохраняют ли они свое прежнее гражданство. Публий Муций Сцевола полагал, что не сохраняют, потому что те, кто выдан своим народом, невидимому, изгнаны из своего государства, как если бы они были лишены воды и огня (L. ult. D. cle legat.). Противоположное мнение защищает Брут, а за ним Цицерон. Последнее - правильнее, однако не в силу того довода, который приводит Цицерон, утверждающий, что как дарение, так и выдача немыслимы без принятия (“Об ораторе”, I и II: “Топика”; “В защиту Цэцины”). Ибо акт дарения совершается не иначе, как путем согласия двоих, и выдача, о которой здесь идет речь, есть не что иное, как предоставление гражданина власти другого народа, так, чтобы тот постановил о нем, что ему угодно. Однако же такое предоставление не сообщает и не лишает никакого права, оно лишь устраняет препятствие к осуществлению права. Поэтому если другой народ не воспользуется предоставленным ему правом, то тот, кто выдан, окажется в таком положении, что может быть наказан своим народом (что имело место при выдаче Клодия корсиканцам, не принятого ими) или же может быть оставлен безнаказанным, как в случае многих преступлений, по отношению к которым допускается поступать таким двояким образом (в ск. Валерий Максим, кн. VI, гл. 3).

Право же гражданства, как другие права и имущества. не утрачивается чисто фактически, но утрачивается в силу какого-нибудь постановления или судебного решения, если только какой-нибудь закон не постановит признать факт имеющим силу судебного решения, чего здесь нельзя сказать.

Наконец, если имущество отдано и не принято, то оно продолжает принадлежать тому, чье оно было раньше. Если же выдача принята, и впоследствии как-нибудь случайно тот, кто был выдан, возвратится в свое государство, то он уже не будет гражданином, иначе как в силу нового пожалования. В этом смысле верно то, что сказано Модестином, в его заключении о выдаче (L. Eos qui. D. de captivis).

8. To, что мы сказали о выдаче или о наказании преступников, распространяется не только на тех лиц, которые были всегда гражданами государств, где они ныне находятся, но также на тех, кто убежит в другое место после совершения преступления.

Право ходатайствовать об убежище принадлежит несчастным, а не преступникам; с изъятиями

V. 1. Сказанное не вступает в противоречие с правами просящих об убежище и примерами оказания им убежища20. Ибо право убежища полезно тем, кто страдает от незаслуженного гонения, а не тем, кто совершит что-либо насильственное против человеческого общества или других людей. Лакедемонянин Гилипп у Диодора Сицилийского (“Библиотека”, кн. XIII), говоря об этом праве, высказывает следующую мысль: “Кто впервые ввел такие права, тот имел в виду оказать несчастным милосердие, а тем, кто злонамеренно причиняет несправедливость, - угрожать наказанием”. И далее: “Те же, кто по злому умыслу, по незаконной жажде чужого имущества совершит такие преступления, пусть не обвиняют свою судьбу, де присваивают себе имени молящих об убежище. Ибо по человеческому праву это причитается тем, чей дух остается невинным, несмотря на превратности судьбы21. Людям, чья жизнь полна незаконных деяний, не остается места для милосердия и убежища”. То и другое - превратности судьбы и злодеяние - отлично различает Менандр: Злодейство тем отлично от несчастия, что это дело случая, а то - воления22.

Сходным является изречение Демосфена (“Против Афоба”, I), которое Цицерон переводит таким образом во второй книге “Об изобретении”: “Следует жалеть тех, кто терпит бедствия от судьбы, а не вследствие своей злостности”. Имеется также изречение Антифана: “То, что не совершается добровольно, - то от судьбы; что же - добровольно, то действие преднамеренное”. Лисий говорит: “Никому несчастие не приключается по собственному произволу”.

В мудрейшем законе говорится, что если у кого-нибудь выскользнет из руки копье и убьет человека, то такому лицу открыто убежище, в том числе и рабу; если же кто-нибудь преднамеренно убьет невинного человека, что возмутит государство, то такому лицу даже священнейший алтарь божий не может служить убежищем (Второзаконие, XIX, 1: XXIII, 15; Исход, XXI, 14; I кн. Царств, II, 29; II кн. Царств, XI, 13 и сл.). Этот закон Филон (“Об особых законах”) изъясняет следующим образом: “Нечестивым в святилище нет никакого убежища”. Не иначе полагали древние греки. Рассказывают, что халкиданяне не пожелали отдать Науплия ахеянам, а причина была в том, что он достаточно очистился от того, в чем его упрекали ахеяне23 (Плутарх, “Греческие вопросы”, 32).

2. У афинян был алтарь милосердия, о котором упоминают Цицерон, Павсаний, Сервий24, а также Феофил в “Институциях” и который подробно описывает Папиний в двенадцатой книге “Фиваиды”. Для кого же он был открыт? Слушай слова-поэта:

Несчастливцы его освятили.

А затем говорится, что алтарь был убежищем

Для побежденных войной, изгнанников дома родного.

Царств лишенных своих.

Аристид (“Панафинейская речь”) сообщает о том, что эфинянам было свойственно25 хвалиться тем, “что они были убежищем и утешением всем несчастным пришельцам отовсюду”, и в другом месте (“О мире”, II): “У тех, кто повсюду несчастен, одно есть общее счастье - благо афинского государства благодаря которому им обеспечена безопасность”. У Ксенофонта Патрокл Флиасийский в речи, обращенной к афинянам, заявляет: “я хвалил этот город за то, что все, как потерпевшие от преступления, так и опасавшиеся за себя и бежавшие туда, как я полагал, могут рассчитывать на помощь”. Та же мысль высказана в послании Демосфена в защиту потомков Ликурга. Эдип, бежавший в Колонну в одноименной трагедии у Софокла26, свидетельствует следующее:

169
{"b":"252769","o":1}