ЛитМир - Электронная Библиотека

3. На основе соединения разума и речи возникает связывающая сила обещания, о которой мы говорим. И нельзя заключить, что так как мы в согласии с мнением многих указали выше на дозволенность и ненаказуемость обмана в отношении врага, то это же самое может относиться также к данному обещанию о добросовестности. Ибо обязательство говорить правду вытекает из причины, предшествующей войне, и некоторым образом случайно может быть уничтожено войною; но обещание само по себе сообщает новое право. Аристотель усматривает подобное различие, рассуждая о правдивости: “Мы говорим не о тех кто правдив в соглашениях и в том, что относится к справедливости и несправедливости, ибо то и другое зависит от иной добродетели” (“Этика Никомаха”, кн. IV, гл. 19).

4. Павсаний так характеризует Филиппа Македонского “Никто не назовет его отличным полководцем, поскольку он усвоил обычай пренебрегать клятвой, нарушать соглашения по любому случаю более, чем все другие люди”. Валерий Максим говорит о Ганнибале: “Объявив войну римскому народу и Италии, он вел ее еще ожесточеннее против самой добросовестности, наслаждаясь обманами и ложью как наилучшими способами достижения успеха. Отсюда произошло то, что хотя при иных обстоятельствах он оставил бы по себе отличную память, на самом деле он заставил сомневаться, следует ли его считать выдающимся или же самым дурным мужем”. У Гомера троянцы сами обвиняют себя, терзаясь угрызениями совести:

Поправши священные узы,

Клятвы нарушив свои, мы, воюя, творим преступленье.

(“Илиада”, песнь X)

Опровержение мнения, отрицающего обязанность соблюдения добросовестности по отношению к разбойникам и тиранам

II. 1. Выше мы уже заметили (кн. II, гл XIII, ^ XV), что нельзя принимать к руководству следующие слова Цицерона: “Не должно нам вступать в какое-либо общение с тиранами, но скорее нужно совершенно избегать этого”. Он же пишет: “Пират не находится в числе государственных врагов; в отношении к нему не может быть ни добросовестности ни взаимной клятвы”. О тиране высказывается также Сенека: “Попирая законы человеческого общения, он порвал все узы. связывающие меня с ним”. (“О благодеяниях”, кн. VII).

Из того же источника проистекла ошибка Михаила Эфесского, утверждавшего в толковании на “Этику Никомаха”, что якобы нет прелюбодеяния с женою тирана3. То же самое утверждали не менее ошибочно иудейские учителя4 о чужеземцах. браки которых они почитали ничтожными.

2. И тем не менее большую часть войны с пиратами Кней Помпей закончил соглашениями5, обещав им сохранить жизнь и обеспечив им место жительства, где они могли бы проживать, не прибегая к грабежу. И тираны иногда возвращали свободу. выговаривая самим себе безнаказанность. Цезарь в третьей книге “Гражданской войны” сообщает о соглашениях, заключенных римскими полководцами с разбойниками и дезертирами, обитавшими на Пиренейских горах. Кто же решится утверждать, что в силу подобного соглашения не возникает никакого обязательства.

Хотя, по правде, на такого рода людей не распространяются узы того взаимного общения, которое ввело право народов в отношения воюющих сторон в войне торжественной и полной, но поскольку это - все же люди, они состоят в естественном общении, как правильно сказал Порфирий в книге третьей “О воздержании от мяса животных”. Отсюда вытекает, что договорные обещания должны соблюдаться. Так, Диодор упоминает о соблюдении Лукуллом верности по отношению к вождю беглых рабов Аполлонию. И Дион Кассий пишет, что Августом, не хотевшим нарушить данного слова, была уплачена разбойнику Крокате назначенная за его голову цена, когда тот сам явился (кн. LVI).

Опровержение довода, исходящего из факта, что последние заслуживают наказания; и доказательство того, что здесь упускаются из вида те случаи, когда с таковыми вступают в сделку

III. 1. Но посмотрим, нельзя ли привести что-либо более подходящее в пользу того, что было сказано Цицероном.

Прежде всего отметим то, что величайшие злодеи, не принадлежащие к какому-либо государству, могут быть наказаны кем бы то ни было по естественному праву, как нами выяснено в другом месте. А у лиц, которых можно наказать вплоть до лишения жизни, могут быть отняты и их имущества и права, на что совершенно правильно указал тот же Цицерон: “Не противоречит природе лишить имущества того, кого дозволено умертвить” (“Об обязанностях”, кн. III). В числе же прав имеется и право, приобретенное в силу обещания; стало быть, оно может быть отнято в виде наказания.

Я отвечаю, что это было бы верно, если бы кто-либо имел дело с лицом не как с преступником; но если с ним вступили в соглашение как с таковым6, то, надо думать, безнаказанность уже включена в самое соглашение в отношении предмета, о котором идет речь. Ибо всегда, как мы сказали выше, следует применять такое толкование, которое исключает безрезультатность заключения сделки.

2. Не без основания у Тита Ливия Набид на обвинение его Квинцием Фламинием в тираническом образе действий возражает: “На это название я могу ответить тем, что, каков бы я ни был, я ныне тот же, каков я был, когда ты сам, Тит Квинций, заключал со мной союзный договор”. И далее: “Я совершал уже те действия, каковы бы они ни были, когда ты заключал со мной союзный договор”. И еще: “Бели бы я что-либо нарушил в этом союзном договоре, то я должен был бы дать объяснение в нарушении доверия; но поскольку вы сами нарушили его, то вам следует привести тому оправдания”.

Сходное место имеется в речи Перикла, обращенной к его согражданам и приведенной у Фукидида: “Мы сохранили существование свободных союзных городов, поскольку таковыми они были во время заключения договора”.

Не служит препятствием то обстоятельство, что обещание вынуждено угрозой, если лично для того, кто дает обещание, не было опасности

IV. Затем может последовать возражение, приведенное нами в другом месте (кн. II, гл. XXI [кн. П, гл. XI, 71), а именно если кто принудил кого-нибудь угрозой дать обещание, то обязан освободить давшего обещание, потому что он причинил ущерб несправедливостью, то есть действием, противным как природе человеческой свободы, так и природе сделки, которая должна была быть свободной.

Но хотя, как мы признаем, нечто подобное иногда встречается в переговорах, тем не менее это не относится ко всем обещаниям, данным разбойникам Дабы тот, кому дано какое-либо обещание был обязан освободить обещавшего необходимо. чтобы он сам подал угрозой повод данному обещанию. Следовательно, если, например, кто-нибудь обещает дать выкуп, чтобы вырвать друга из оков. то тот будет связан своим обещанием, потому что не было совершено насилия над ним, добровольно согласившимся вступить в договор.

Или если принесена клятва, хотя нарушение по отношению к разбойнику чего-либо, касающегося людей, не влечет наказания

V. Нужно добавить, что давший обещание под давлением незаконной угрозы может быть связан, если к обещанию присоединяется святость клятвы, ибо в силу ее, как. мы отметили, человек обязан не только человеку, но также и богу, против которого нет отговорки ссылкой на угрозу насилием. Тем не менее верно, что такого рода действительное обязательство дающего обещание не связывает его наследника, потому что к наследнику переходят лишь те обязательства, которые существуют в человеческих коммерческих отношениях вследствие исконного права собственности; а среди таковых не имеется права, причитающегося богу самому по себе.

Опять-таки следует еще раз повторить сказанное выше (кн. III. гл. IV, Х [кн. II, гл. XIII, XV]): коль скоро кто-нибудь нарушит обещание, данное разбойнику под клятвой или без нее, тот не должен нести наказания у других народов; ибо по причине ненависти к разбойникам народы предпочли обходить молчанием содеянное против них даже вопреки закону.

261
{"b":"252769","o":1}