ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

И Торп его нашел. Книга. Ему было тридцать два, когда «Убийство в Заливе» принесло ему известность. Всякий раз, просматривая в «Кроникл» колонку литературных событий, я обнаруживала там Торпа. Завтракая однажды перед телевизором, увидела его в новостях — он давал интервью Брайанту Гамбелу[13] и совсем не походил на того Эндрю Торпа, которого я знала. Этот Торп был привлекателен, элегантен, в шикарном костюме и дорогих башмаках. Уже на следующей неделе «Убийство в заливе» появилось в списке бестселлеров «Нью-Йорк таймс». Имя Торпа замелькало в глянцевых журналах (в «Харперз Базар» и «Джентльмен квотерли», например), в итоге он обзавелся собственной колонкой в «Эсквайр». Он выдал на-гора еще три книги в том же жанре криминальной документалистики, богатея от убийства к убийству. Время от времени он появлялся в новостях Си-эн-эн, где разглагольствовал об очередном нераскрытом преступлении тоном эксперта-криминалиста. Впрочем, к тому времени, может, он таковым и стал.

Меня коробило от того, как он воспользовался гибелью моей сестры в шкурных интересах, но одного я не могла отрицать: Торп действительно провел собственное расследование.

У полиции, по большому счету, улик и материалов по делу набралось с гулькин нос, и следствие продвигалось ни шатко ни валко. Сан-Францисскому управлению полиции на тот момент было не до того — оно, управление, погрязло в громком скандале, в котором оказался замешан сын начальника. А герневилльская полиция, со своей стороны, отчаянно нуждалась в деньгах и в людях. И хотя смерть Лилы была признана насильственной, обвинение так никому и не предъявили. У Торпа же имелась теория, которую он сколотил с помощью некоторых улик и вроде бы вполне обоснованных гипотез. Эту теорию он развивал на протяжении 296 страниц, скрупулезно и убедительно. Подробности дела дополнялись длинными пассажами, посвященными Лиле, нашим родителям, мне.

«Это не только история убитой девушки, — писал Торп в предисловии, — но также история ее сестры, той, что осталась жить. Я лично знаю ее. И надо признаться, знаю довольно хорошо. Существенная часть данной книги записана непосредственно со слов Элли Эндерлин, с которой я подолгу беседовал и которая неделями и месяцами после смерти своей сестры всеми силами стремилась поддержать родителей, стать, как по волшебству, хорошей дочерью».

Самое смешное, что если у меня и был шанс стать «хорошей дочерью», с выходом книги он свелся к нулю. Мама еще прилагала героические усилия, чтобы обращаться со мной по-прежнему, но папа не скрывал разочарования. Я слышала это разочарование в папином голосе, видела в устремленных на меня глазах. Честолюбивая у меня была семья — папа, с его успехами в финансовом консультировании; пользующаяся уважением мамина адвокатская практика; расцветающий гений Лилы. И лишь одна посредственность — брешь в генетическом коде, подрыв семейной установки на успех. Пока жива была Лила, папа предпочитал закрывать глаза на мою заурядность. Имея в семье такой талант, как Лила, можно было позволить второму ребенку оставаться середнячком. И после ее смерти он некоторое время еще пытался отыскать во мне что-то хорошее, словно выдал кредит доверия, впервые в жизни заинтересовался моей учебой, часто спрашивал о занятиях, о том, к чему я стремлюсь. Я, как водится, старательно подбирала подобающие ответы, всячески скрывая, что большинство уроков прогуливаю, а мои обещания пойти по маминым стопам гроша ломаного не стоят. На короткий период папа, похоже, искренне в меня поверил.

Но вышла книга — и все изменилось. Наши разговоры становились все короче и короче, а молчание — все напряженней. Думаю, он с трудом сдерживался, чтобы не высказать то, что у него на уме: книга — целиком и полностью моя вина, своей болтливостью я выставила нашу семейную трагедию на всеобщее обозрение.

Шесть

Шестая глава «Убийства в Заливе» точно лучом прожектора высветила частную жизнь нашей семьи. Озаглавленная «Повесть о двух сестрах», глава посвящалась отношениям между мной и Лилой. Той ночью я читала книгу, и меня с души воротило от вышедшего из-под пера Торпа двойного портрета. Неужели понять и оценить нас и впрямь не составляет никакого труда?

«Одна была высокой, смуглой и темноволосой, — так начиналась глава, — другая — миниатюрной и белокурой. Одна — гений в математике, другая запоем читала беллетристику».

И то и другое — по сути верно, хотя манера изложения подразумевает свойственное сказкам противопоставление, которое в жизни отсутствовало. Лила и впрямь почти на восемь сантиметров переросла меня, у нее действительно были папины темные волосы и оливковая кожа, а мне по наследству от маминых шотландско-ирландских предков достались рыжие волосы, светлая кожа и невысокий рост. И тем не менее мы были очень похожи, о чем люди часто говорили, видя нас вместе. У обеих — темно-карие глаза, ямочки, одинаковый овал лица. У обеих — мамины невысокие скулы и папин прямой, строгий нос. И обеим здорово повезло со ртом — счастливая генетическая случайность соединила изогнутость маминых и пухлость папиных губ.

Рядом с первым абзацем шестой главы была помещена фотография — мы с Лилой в день ее выпуска из университета Беркли. Она — важная и представительная, в мантии и в шапочке с кисточкой, длинные волосы собраны на затылке. А я — в сарафане и босоножках, с рассыпавшимися по плечам волосами, вполне соответствую образу беззаботной младшей сестренки. И для усиления контраста — Лила если и пользовалась косметикой, то очень умеренно: капелька туши, светлая помада: я же щедрой рукой мазалась ярко-красной помадой. Фотография изначально была цветной, и потому при черно-белом воспроизведении, да еще на дешевой, пористой бумаге моя помада выглядела совсем темной. Читатели, глядя на снимок, наверняка соглашались, что мы именно такие, какими изобразил нас Торп.

По Торпу выходило, что Лила была болезненно робка, а я — до безобразия общительна. Но любой, кто нас знал, тотчас понял бы, что Торп для вящего драматического эффекта грубо преувеличил наши различия. Все, что могло нарушить повествование, каким оно ему виделось, было безжалостно выброшено, — например, он ни словом не обмолвился о том, что до смерти Лилы я прилежно училась, особенно по предметам, которые мне нравились. И умолчал, что Лила, хотя и предпочитала одиночество, могла быть очень дружелюбной с незнакомыми людьми.

Ясно, почему он это сделал. «Главное — герой», — сказал Торп на одном из наших первых занятий по теории рассказа. И хотя курс назывался «Современная американская литература», Торп, бесцеремонно перекраивая учебный план, частенько заставлял нас самих писать короткие рассказы.

— Сюжет, антураж, стиль — все не имеет значения, коль скоро у вас нет интересных героев, предпочтительно конфликтующих друг с другом.

По мнению Торпа, противопоставление застенчивой серьезности одной сестры и сумасбродной художественной натуры другой должно было добавить книге занимательности. За этим, думаю, он и гнался. А о точности и не помышлял, общее впечатление — вот что ценно.

«Садитесь поближе, я расскажу вам страшную историю» — этим ощущением «Убийство в Заливе» пронизано с первой до последней страницы. Сколько подобных книжек я перечитала — и не сосчитать. Я люблю Чехова и Флобера, О. Генри и Павезе, но могу взяться и за хорошо написанный детектив или захватывающую историю настоящего преступления. «Хладнокровное убийство» — одно из моих любимых документальных произведений. И тот факт, что Труман Капоте, как говорят, несколько вольно обошелся с истиной, никогда меня особенно не волновал. Много лет прошло с тех пор, как я впервые прочитала эту книгу, а перед глазами так и стоит образ шестнадцатилетней Нэнси Клаттер, «любимицы города», как она в спальне наверху умоляет не убивать ее. И сейчас вижу сельский дом, описанный Капоте, и всех членов семьи Клаттеров, убитых поодиночке, один за другим. Признаться, немыслимая безнравственность преступления не помешала мне с нездоровым, но жгучим интересом переворачивать страницу за страницей.

вернуться

13

Популярный телевизионный журналист, ведет собственное шоу.

8
{"b":"252853","o":1}