ЛитМир - Электронная Библиотека

Полицмейстер Кашинцев[224] едва не открыл заговора вовремя. В одном из первых оружейных магазинов Петербурга куплено было офицерами в один день девять пар пистолетов. Это обратило на себя внимание хозяина магазина; он дал знать полицмейстеру, который поставил в магазине переодетого полицейского чиновника, чтобы арестовать первого, кто бы еще пришел покупать пистолеты. Случилось, однако, что никто более не приходил.

В последний день своей жизни[225] император был весел и здоров. Около полудня 11 марта я сам еще встретил его, в сопровождены графа Строганова,[226] на парадной лестнице Михайловского замка у статуи Клеопатры. Он несколько минут ласково разговаривал со мной. За несколько дней перед этим с ним случился судорожный припадок, который несколько скривил ему рот. Он сам шутил над этим, подошел к зеркалу и сказал: «J’ai beau me regarder dans le miroir: ma bouche reste touijours de travers».

Вечером с лейб-медиком Гриве он также был очень ласков и разговорчив;[227] радовался, что ему более не надо принимать лекарства, и спрашивал, чем страдает граф Ливен, который с некоторого времени был болен. Гриве доложил о его болезни. Государь, который в ней несколько сомневался, весьма пристально смотрел на доктора во время этого доклада и потом спросил его: «Еп conscience, dites-moi: est се qu’il est vraiment malade?» Гриве повторил свои уверения, и государь отвернулся от него с некоторым неудовольствием.

Как мало Павел подозревал в этот вечер какую-либо опасность, видно также из следующего. Знаменитый декоратор Гонзага в одном из последних балетов, представленных в Эрмитаже, поставил превосходную архитектурную декорацию, которая так понравилась государю, что ему пришла мысль выполнить ее во всей точности из камня в Летнем саду. Я находился у обер-гофмаршала в то самое время, когда его позвали к государю для получения приказаний по этому предмету. Несколько архитекторов были немедленно потребованы, и с крайнею поспешностью они составили проект, исполнение которого должно было обойтись в 80 000 рублей. Павел его утвердил, и эта издержка была последним проявлением его расточительности.

Вечером он ужинал с аппетитом. После стола он почувствовал легкое нездоровье, которое, однако, не помешало ему написать две записки к князю Зубову в кадетский корпус с приказанием еще в тот же вечер представить ему оттуда новых пажей. Это было исполнено, и он пошел спать.

Генерал Клингер,[228] известный писатель, был в то время директором кадетского корпуса. Князь Зубов просидел у него весь вечер, по-видимому, весьма спокойно и болтал обо всем с полной непринужденностью. В 10 часов принесли первую записку от государя. «Скорей! СкорейI» — сказал Зубов, улыбаясь, и отправил пажей, поручив в своем ответе государю генерала Клингера его благосклонности. В 11 часов принесена была вторая записка, написанная в самых милостивых выражениях: государь с благосклонностью упоминал в ней о Клингере и спрашивал, что делает Дибич[229] в кадетском корпусе. «Ничего хорошего и ничего дурного, — отвечал Зубов. — Для хорошего ему недостает знания русского языка, а для дурного — власти».

Поговорив несколько времени об этой переписке, Зубов удалился в 12 часов.

Не менее спокойным казался граф Пален. Камергер Толстой,[230] который заезжал к нему в 8 часов, нашел его ходившим по комнате взад и вперед и посвистывавшим. Сорок заговорщиков ужинали в этот вечер у генерала Талызина. После 11 часов граф Пален сел в извозчичьи сани, в сопровождении двух полицейских чиновников, итальянского авантюриста Морелли[231] и некоего Тирана,[232] молодого человека, жившего без дела, некогда бывшего офицером в войсках принца Конде и вышедшего в отставку, потому что должен был быть переведен в один из сибирских гарнизонов. После революции его имя дало повод к шутке более остроумной, чем справедливой: будто в России отныне остался один только тиран.

Князь Зубов уже ожидал графа в условленном месте. Гвардейские полки были собраны; шефы и большинство офицеров были расположены в пользу заговора; из нижних же чинов ни один не знал о предприятии, которому должен был содействовать. Поэтому офицеры получили наставление, во время марша к Михайловскому замку, смешаться с солдатами и их подготовить. Я слышал от одного офицера, что настроение его людей не было самое удовлетворительное. Они шли безмолвно; он говорил им много и долго; никто не отвечал. Это мрачное молчание начало его беспокоить. Он наконец спросил: «Слышите?» Старый гренадер сухо ответил: «Слышу», но никто другой не подал знака одобрения.

Другие отряды требовали, чтобы граф Пален стал во главе их. Когда им сказали, что они найдут его на площади перед дворцом, они ответили: «Извольте» — и двинулись вперед. Казармы гвардейского полка великого князя Александра Павловича[233] были самые отдаленные; тем не менее он прибыл первым на площадь, а полк императора[234] — последним, хотя его казармы были ближе всех, на Миллионной. Третий батальон (полка) великого князя был в карауле во дворце, как я это слышал от самого командовавшего караулом офицера; поэтому великий князь и воскликнул потом с горестью: «Все взвалят на меня!» Батальон Милорадовича,[235] который граф Пален хотел главным образом употребить в дело, пришел слишком поздно потому будто, что ему далеко было идти и что часы шли различно. Собственно говоря, Пален мог рассчитывать только на 200 человек из батальона Талызина, и с ними-то он исполнил переворот. Их усердие, как говорят, зашло так далеко, что они хотели стрелять в окна государя.[236]

Кроме обыкновенного караула, во дворце стояло еще во всякое время в особой зале до 30 человек из полка императора. На них полагался наиболее Павел, но и они или были завлечены, или потеряли голову. Несколько человек были поспешно сняты при словах срунд кругом», старый часовой сходил без всяких формальностей, а новый вступал на его место. Пароль в этот вечер был: «Граф Пален».[237]

Когда все заговорщики собрались на площади, они еще начали между собой рассуждать, следует ли убить императора или только принудить его к подписанию акта отречения от престола. «Что тут толковать! — вскричал граф Пален. — Чтобы сделать яичницу, нужно сперва разбить яйца!» Как ни сурово звучали эти слова, как ни бесчувственна была подобная острота в эту минуту, но Пален был прав в том отношении, что необходимо было или совершенно покончить это дело, или совершенно от него отказаться, ибо, если бы государь был только арестован, неминуемо вспыхнула бы кровопролитная междоусобная война.[238]

Может статься, что это последнее совещание заговорщиков происходило еще раньше, потому что, по рассказу генерала Бенигсена, они условились с графом, что он будет их ожидать у малых ворот,[239] под которыми была лестница, приводившая к комнатам императора. Они его там не нашли, потому что он был занят войсками. Это породило недоверие к нему; но уж нечего было мешкать. Флигель-адъютант Аргамаков вызвался их провести. Этот грубый человек, Яшвиль и Николай Зубов были очень пьяны. Они взошли по маленькой лестнице,[240] перед которой стоял один только часовой, не оказавший никакого сопротивления.

вернуться

224

В подлиннике: «Der Poluzeimeister Katzinzow».

В числе полицейских чиновников того времени я никогда не встречал этого имени.

В 1801 г. санкт-петербургским обер-полицмейстером был статский советник Александр Андреевич Аплечеев (с 30 ноября 1800 г.), произведенный 22 февраля 1801 г. в действительные статские советники и переименованный 21 марта 1801 г. (по смерти Павла) в генерал-майоры с оставлением при прежней должности, а санкт-петербургским полицмейстером был (также с 30 ноября 1800 г.) князь Касаткин-Ростовский, произведенный 22 февраля 1801 г. в статские советники. Не этого ли последнего разумеет Коцебу?

вернуться

225

11 марта 1801 г., понедельник 6-й недели Великого поста.

вернуться

226

Об этой встрече Коцебу упоминает и в своем Merkw. Jahr. (II, 247), с той только разницей, что там совершенно правильно говорит, что государь был в сопровождении графа Кутайсова (а не Строганова). Действительно, в камер-фурьерском журнале этого дня сказано, что «с 11 часов утра их величества проводили некоторое время в верховом выезде: государь император с обер-шталмейстером графом Кутайсовым, а императрица с фрейлиной Протасовой».

вернуться

227

Некто Росс, состоявший при английском посольстве, также писал из Санкт-Петербурга лорду Мальмесбюри об этом разговоре Павла с доктором Гриве, но в ином смысле. См.: Malmesbury. Diaries and correspondence. London, 1846. IV, 57.

вернуться

228

11 февраля 1801 г. директору 1-го кадетского корпуса генералу от инфантерии князю Зубову повелено называться шефом оного, а генерал-майору Клингеру директором.

Федор Иванович Клингер (р. во Франкфурте-на-Майне 1763–в СПб. 1811) был известный немецкий поэт и писатель. Полное собрание его сочинений издано в Кенигсберге в 1809 г. в 12 томах.

вернуться

229

Генерал-майор барон Иван Иванович Дибич (отец фельдмаршала) был назначен 11 февраля 1801 г. командиром 1-го кадетского корпуса, all марта 1801 г. ему повелено было состоять по армии и носить общий армейский мундир.

Еще будучи в прусской службе, он не был любим и слыл за интригана (Helldorff. Aus dem Leben des Prinzen Engen von Wūrtemberg. Berlin, 1861.1,80).

вернуться

230

Не граф ли Николай Александрович Толстой (1761–1816), впоследствии обер-гофмаршал?

вернуться

231

Не итальянец ли Моретги, учитель английского языка при великих княжнах, пожалованный 11 августа 1801 г. в коллежские асессоры? (Санкт-Петербургские ведомости, 1801, с. 2448).

вернуться

232

19 марта 1801 г. титулярный советник Тиран переименован в ротмистры с определением в кирасирский принца Александра Вюртембергского полк и с оставлением адъютантом при генерал от кавалерии графе Палене (Санкт-Петербургские ведомости, 1801, № 26, с. 995).

вернуться

233

Полком императора назывался лейб-гвардии Преображенский полк. В царствование Павла он размещен был следующим образом: 1-й батальон на Миллионной, возле Зимнего дворца, в теперешнем здании (тогда еще не перестроенном); 2-й и 3-й батальоны также на Миллионной, в бывшем доме ломбарда, против Мраморного дворца, и, наконец, 4-й батальон на Дворцовой площади, в доме, принадлежавшем графу Литта (Reimers. St. Peterburg, 1806. И. 14,16).

вернуться

234

Лейб-гвардии Семеновского полка. Его казармы были там, где и теперь, на Загородном проспекте.

вернуться

235

Вероятно, Депрерадовича, а не Милорадовича.

вернуться

236

«Une partie de cette troupe alua par le jardin (там, где теперь Садовая улица) se placer sous les fenétres de Paul, qui, poor son malheur, la marche des soldats no réveilla pas, non plus que le bruit d’une multitude de corbeaux qui dormaient babituellement sur les toits et qui se mirent à croasser. M-me Vigee Lebrun, III, 82.

То же у Helldorff, 1,140, у В lau. Ill, 226.

вернуться

237

Пароль этот, вероятно, был между заговорщиками.

вернуться

238

См. Thiers. Histoire du Consulat et de l'Empire. Paris, 1847. II, p. 423–424.

вернуться

239

У так называемых Рождественских ворот, налево от Дворцовой церкви (если смотреть с Садовой, которая тогда еще не была продолжена от Невского проспекта к Царицыну лугу). Под этими воротами была винтовая лестница, которая вела в бельэтаж, сперва в небольшую переднюю, а оттуда в библиотеку, из которой направо был через двойную дверь ход в спальню государя. Das merkw. Jahr. II, 219 (русский перевод в «Русском Архиве», 1870, с. 985)

вернуться

240

То есть по винтовой лестнице. Часовой, стоявший внизу, был, как и все наружные часовые, от караула Семеновского полка.

64
{"b":"252967","o":1}