ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Мы пили чай с булочками. Роуз завел светскую беседу о рецензиях на новые книги в воскресных газетах. Ему попалось упоминание о книжке на тему, безусловно, небезынтересную для моей супруги, которой он снова просит передать извинения в том, что он нарушил сегодня наш воскресный отдых…

Я человек терпеливый, по тут мне стало невтерпеж.

– В чем все-таки дело? – не выдержал я.

Он уставился на меня с каким-то странным выражением.

– Вероятно, случилось что-то, имеющее отношение к Роджеру Куэйфу, – сказал я. – Я не ошибаюсь?

– Не совсем так, – живо, озабоченно ответил Роуз.

Наконец-то он перешел к делу.

– Нет, насколько я знаю, тут все в порядке, – продолжал он. – Наши хозяева, видимо, собираются санкционировать этот проект, который я назвал бы необычайно разумным. На этой неделе он будет рассматриваться на заседании кабинета. Это, разумеется, компромисс, но в нем есть ряд положительных пунктов. Будут ли наши хозяева отстаивать эти пункты, когда окажутся под перекрестным огнем, вопрос другой. Будет ли наш друг Куэйф отстаивать свой законопроект, когда на него накинутся всерьез? Признаться, мне это очень любопытно.

Это говорило второе «я» Роуза – деятельное, энергичное, – но он все еще зорко присматривался ко мне.

– Так что же? – сказал я.

– Я и в самом деле думаю, что с проектом все в порядке, – сказал Роуз; ему явно приятно было рассуждать со стороны, точно олимпийскому богу, который пока не решил, на чью сторону стать. – Думаю, вы можете на этот счет не волноваться.

– А о чем же мне следует волноваться?

И опять лицо у него стало какое-то странное. Оно было напряженное, властное и теперь, когда с него сошла насильственная улыбка, вызывало доверие.

– По правде говоря, – начал он, – мне пришлось провести некоторое время в обществе работников службы безопасности. Чересчур много времени, я бы сказал, – прибавил он резко.

И вдруг я не без удовольствия подумал, что понимаю, в чем дело. Новый год приходится на вторник. Роуз каждый год заседает в числе тех, кто составляет список представленных к наградам и титулам. Может быть, у нас в министерстве кто-то о чем-то проговорился?

– Просочились какие-то сведения? – спросил я.

Роуз посмотрел на меня сердито.

– Боюсь, что я вас не понимаю.

– Я хочу сказать, может быть, стали известны какие-то имена из списка, который будет объявлен на будущей неделе?

– Нет, дорогой мой, ничего похожего. Совершенно ничего похожего. – Не часто он вот так позволял себе вспылить. Он с усилием сдержал досаду и заговорил спокойно, отчетливо, старательно выбирая слова. – Я не хотел тревожить вас без необходимости. Помнится, несколько месяцев назад я говорил вам, что на меня с разных сторон оказывают нажим, которому я по мере сил стараюсь сопротивляться. Когда, бишь, это было?

У нас обоих была отличная, хорошо тренированная память. Я мог ему и не подсказывать, он сам знал, что это было в сентябре, когда он предупреждал меня, что «враги не дремлют». Мы оба могли бы сейчас кратко и точно изложить тот разговор на бумаге.

– Так вот, должен с огорчением признаться, что я не мог сопротивляться до бесконечности. Эта публика – как там они себя именуют, на своем мерзком жаргоне? Группы нажима? – готова действовать через нашу голову. У нас нет способа этому помешать. Некоторые наши ученые (я имею в виду самых выдающихся ученых, наших советников по линии обороны, едва ли нужно напоминать вам, что это – линия нашего друга Куэйфа) будут снова проверены с точки зрения их благонадежности. Мне кажется, эта процедура будет именоваться – не слишком изящно – «двойная проверка».

Роуз продолжал разъяснять положение – властно, четко, педантично, – и в голосе его слышались досада и отвращение, отвращение ко мне, кажется, не меньшее, чем к «группам нажима». Отчасти на него оказывают нажим по милости Бродзинского, который обрабатывает своих знакомых – членов парламента. Отчасти люди, пришедшие к той же точке зрения независимо ни от кого. Отчасти тут сказывается влияние Вашингтона – возможно, тут сыграли роль речи Бродзинского, или его американские друзья, или, может быть, это – заокеанское эхо того парламентского запроса.

– Мы могли бы противостоять нажиму каждой из этих пружинок в отдельности, – продолжал Роуз, – хотя, как вы, наверно, заметили, наши хозяева, как бы это лучше выразиться, не всегда бывают по-кромвелевски независимы, когда им приходится иметь дело с «намеками» наших старших союзников. Но мы не можем противостоять им всем вместе. Попытайтесь поверить нам на слово.

Наши глаза встретились, лица у обоих были непроницаемые. Роуз, как никто другой, рассыпался в извинениях, когда это было никому не нужно, – и, как никто, терпеть не мог извиняться, когда извиниться очень даже следовало.

– Суть в том, – продолжал он, – что кое-кто из наших виднейших ученых, которые оказали государству немалые услуги, вынужден будет подвергнуться крайне унизительной процедуре. В противном случае он больше не будет допущен ни к какой серьезной работе.

– О ком именно речь?

– Есть двое или трое, которые для нас не так уж много значат. И затем – сэр Лоуренс Эстил.

Я не сдержал улыбки. Невесело усмехнулся и Роуз.

– Ну, знаете, по-моему, это довольно забавно, – сказал я. – Хотел бы я посмотреть, как ему об этом скажут.

– Мне думается, его сюда включили, чтобы все это выглядело несколько пристойнее, – сказал Роуз.

– Кто остальные?

– Один – Уолтер Льюк. Строго между нами, поскольку он главный ученый советник правительства, мне кажется, что это очень дурной знак.

Я выругался. Потом сказал:

– А все-таки, может, Уолтер и пойдет на это, он ведь толстокожий.

– Надеюсь. – Роуз помедлил. – Другой – ваш добрый старый друг Фрэнсис Гетлиф.

Я долго молчал. Потом сказал:

– Стыд и позор.

– Я с самого начала пытался дать вам понять, что я тоже отношусь к этому без восторга.

– Это не только позорно, но и грозит серьезным скандалом, – продолжал я.

– Это одна из причин, почему я вытащил вас сегодня из дому.

– Послушайте, – сказал я, – я прекрасно знаю Фрэнсиса. Знаю с юности. Он человек очень гордый. Сомневаюсь, очень сильно сомневаюсь, чтобы он на это пошел.

– Скажите ему, что это необходимо.

– С какой стати ему соглашаться?

– Из чувства долга, – сказал Роуз.

– Он вообще нам помогал только из чувства долга. Если его к тому же еще станут оскорблять…

– Дорогой мой Льюис, – холодно и зло прервал Роуз, – очень многих из нас, людей, конечно, не столь выдающихся, как Гетлиф, но все же не последних в своем деле, так или иначе оскорбляют, когда наша карьера подходит к концу. Но это не значит, что мы можем позволить себе оставить свой пост.

Это был чуть ли не единственный случай, когда он пожаловался на свои невзгоды, да и то не прямо.

Я сказал:

– Фрэнсис хочет только одного: продолжать свои исследования и жить тихо и мирно.

– Не кажется ли вам – я позволю себе воспользоваться вашим же выражением, – что если он поступит, как хочет, то и у него и у всех вас останется еще меньше надежды жить тихо и мирно. Хватит глупостей, – резко продолжал Роуз. – Все мы знаем, что политика Куэйфа опирается на знания и научные выводы не чьи-нибудь, а Гетлифа. С точки зрения военной – мы, кажется, все в этом согласны – у нас нет лучшего научного авторитета. А раз так, он просто обязан переступить через свое самолюбие. И вы обязаны ему это растолковать. Повторяю, это одна из причин, почему я решил сообщить вам эту неприятную новость еще сегодня. Завтра он, вероятно, уже все узнает сам. Вы должны смягчить удар заранее и уговорить его согласиться. Если вы так горячо поддерживаете политику Куэйфа – а мне, уж извините, по некоторым признакам кажется, что так оно и есть, – вы просто не можете этого не сделать.

Я подождал минуту, потом сказал как мог спокойнее:

– Я только сейчас понял, что и вы так же горячо поддерживаете эту политику.

56
{"b":"25360","o":1}
ЛитРес представляет: бестселлеры месяца
Атлант расправил плечи
Ключ от Шестимирья
Бывший
Миф. Греческие мифы в пересказе
Нелюдь
Эффект прозрачных стен
Бородино: Стоять и умирать!
Расскажи мне о море
Рунный маг