ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Да, вы слишком много поставили на одну карту, — заметил Чарльз Марч. — Слишком много. — И, указывая на вопросники, он добавил: — Сдали вы, разумеется, очень хорошо, но кто знает, достаточно ли этого?

Чарльз понимал мое состояние. Ему было ясно, что сейчас мне не нужны слишком розовые пророчества.

Он не стал их делать, чтобы приободрить меня, и правильно поступил: я все равно не мог бы этому поверить. Однако вечером, когда я слушал симфонический концерт, меня вдруг охватила безудержная радость: я понял, что счастье, маячившее в далеком будущем, уже у меня в руках. Я плохо разбирался в музыке, но эта симфония, которую я слушал, казалось, выражала самые мои сокровенные чаяния. Вот у меня уже есть имя! Из безвестного, неуверенного в себе, бившегося как рыба об лед юноши я стал человеком с именем! Я богат. Все мыслимые ценности, роскошные особняки, Средиземное море, Венеция — все, что рисовало мне воображение, когда я мечтал, глядя из окна своей мансарды на шиферные крыши кирпичных домов, — все это мое. Я один из властелинов мира!

И любовь — да, любовь! — сопутствует мне. Музыка привела мне на память счастливые часы, проведенные с Шейлой, ее прекрасное лицо, ее язвительный юмор, — я вспомнил, как чувствовал себя счастливейшим из смертных, когда ее руки обвивались вокруг меня и она прижималась ко мне.

Мне не надо добиваться ее любви. Она принадлежит мне. Я верил, что это блаженство никогда не кончится. Музыка говорила, что любовь Шейлы принадлежит мне…

Глава 31

ПОБЕДА И КАПИТУЛЯЦИЯ

Я вернулся домой: мне еще целый месяц предстояло ждать, пока я узнаю результаты экзаменов. Я прятался от всех знакомых. Но долг обязывал меня посетить Джорджа, чтобы показать ему вопросы и сообщить, как я на них ответил. Джордж, не отличавшийся тонкостью Чарльза Марча, со свойственным ему безграничным оптимизмом провозгласил, что я сдал превосходно. После этого я спрятался подальше от чужих глаз и расспросов.

Правда, меня тянуло навестить Мэрион. Но она поставила передо мной вполне определенные условия. Главное же, меня удерживала от этого шага боязнь предстать перед любящими, проницательными глазами. Мне не хотелось показываться знакомым, а тем более Мэрион, которая на правах любящей женщины считала, как считала в свое время мама, что должна знать обо мне все. Но я никогда не делился своими огорчениями с мамой и сейчас не в силах был ни с кем разделить тревогу ожидания.

«А мог ли бы я поделиться ею с Шейлой?» — спросил я однажды себя. Да, мог бы, но тревога подобного рода была настолько чужда ей, настолько прозаична по сравнению с ее собственными огорчениями, что она не придала бы ей никакого значения.

С того вечера, когда я слушал концерт, мысль о Шейле ни на минуту не покидала меня. Шейла не стояла неотступно передо мной, не преследовала меня, как призрак. Образ ее не изводил меня. Хотя я ничем не был занят, мне и в голову не приходило пройтись по улицам, где я мог бы ее встретить, или вечерами высматривать ее в толпе. Но подсознательно я, очевидно, предвидел, что меня ждет, как я поступлю.

Тем не менее, когда однажды вечером, в июне, квартирная хозяйка крикнула мне снизу, что пришла телеграмма, я прежде всего подумал о Шейле. Ведь за всю свою жизнь я получил одну-единственную телеграмму — и эта телеграмма была от Шейлы, Извещение о результатах экзаменов, насколько я понимал, должно было прийти с утренней почтой. Я сошел вниз и тут же, у входной двери, вскрыл телеграмму. Она была не от Шейлы, но когда я пробежал ее глазами, вся кровь бросилась мне в лицо. Текст гласил: «Искренне поздравляю стажерским пособием премией как предусмотрено планом до скорого свидания. Марч».

Я подбросил вверх телеграмму и расцеловал хозяйку.

— Все в порядке! — воскликнул я.

В этот момент я еще как-то не вполне сознавал, что ожидание кончилось. Такое же ощущение было у меня, когда мама сообщила о результатах моего первого экзамена — единственную утешительную новость за всю ее жизнь, полную несбывшихся надежд. Я прыгал от радости, но по-настоящему еще не чувствовал ее. Даже когда я предстал перед Джорджем с телеграммой в руке, в голове моей не было полной ясности. Совсем иначе воспринял эту новость Джордж.

— Вполне естественно! — громовым голосом вскричал он. — Вполне естественно, что ты заткнул за пояс этих снобов! Такое дело надо отпраздновать.

Желание его было исполнено. Мы зашли за друзьями и всей компанией ввалились в зал «Виктории». Джордж быстро напился и озверел.

— Да пейте же! Пейте до дна! — словно разъяренный лев, рычал он на пораженных торгашей, спокойно потягивавших традиционную пинту пива. — Наше общество вступило в климактерический период, ясно?

Эта нелепая фраза то и дело звучала в окружавшем меня пьяном тумане, из которого порой выплывали какие-то лица, слышались обрывки песен и речей. Охмелев от вина и счастья, я доказывал какому-то коммивояжеру и его подружке, как важно людям определенных профессий сдать экзамены не просто хорошо, но отлично, чтобы поставить себя вне конкуренции. Я поведал им зловещим шепотом, что знаю многих превосходных людей, которые погубили свою карьеру, не потрудившись как следует подготовиться к экзаменам. Я изрекал свои истины столь глубокомысленно, что слушатели с интересом внимали мне. Внес свой вклад в обсуждавшуюся проблему и коммивояжер, заметив, что на экзаменах вообще стали строже спрашивать.

— Тост! — с веселым неистовством выкрикивал Джордж и после каждого тоста швырял бокал в камин.

Официантки пытались то урезонить нас, то припугнуть, но мы уже много лет были завсегдатаями бара, причем самыми молодыми, поэтому они питали к нам слабость; а кроме того, Джордж ведь удивительно логично доказывал, что наше общество вступило в климактерический период, а потому ничего другого и ожидать нельзя.

Попойка затянулась надолго. Только в полночь наша шумная ватага высыпала на пустынную улицу. Это была последняя моя бесшабашная ночь в родном городе. Мы с Джорджем дошли по трамвайным путям до самого парка, мимо нас, сигналя гудками, лишь проносились время от времени грузовики. Там-то, посреди мостовой, я и сказал Джорджу, что век буду благодарен ему.

— Я полагаю, что в некоторой степени заслужил твою благодарность, — величественным тоном произнес Джордж. — Полагаю, что в некоторой степени заслужил.

Расставшись с ним, я долго смотрел вслед его широкоплечей фигуре, освещенной фонарями трамвайной линии. Он шел вдоль путей медленным, осторожным, не очень уверенным шагом, помахивая тростью и что-то насвистывая.

Поздравления посыпались на меня со всех сторон — не было лишь того, которого я больше всего ждал. Письмо от Шейлы так и не пришло. Это огорчило меня, но не изменило принятого мною твердого решения.

Я отправился в Лондон устраиваться на новом месте. Там я прежде всего условился о свидании с адвокатом Гербертом Гетлифом, в чью контору по рекомендации Идена я поступал, затем подыскал себе квартиру из двух комнат на Конвей-стрит, неподалеку от Тоттенхем-Корт-роуд. Новая квартира была лишь немногим лучше моей убогой мансарды: ведь у меня по-прежнему было катастрофически мало денег, и такое положение грозило затянуться на несколько лет.

Исходя примерно из тех же соображений, какие побудили меня в свое время отказаться от переезда к тете Милли и жить на собственные средства, я разрешил себе провести целую неделю в отеле «Саус Кенсингтон». Поскольку было время летних отпусков, мне предстояло вернуться к себе и прожить еще недель пять-шесть в своей мансарде, а в октябре под знаком прежней строжайшей экономии начать новую жизнь на Конвей-стрит. Но пока, приехав устраиваться, я поселился не у миссис Рид, а в комфортабельном отеле, чтобы показать, что ничего не боюсь и не всегда бываю суеверен.

Из этого отеля я и написал Шейле письмо, в котором просил о встрече.

Да, я написал Шейле. Когда экзамены остались позади, я понял, что, если она не нарушит молчания, сделать это придется мне. Придется — несмотря на протесты самолюбия. Несмотря на предостерегающий голос Джека Коутери, говорившего: «Ну почему именно эта девушка? Ведь тебя ждут одни страдания. Она причинит тебе много зла. Испортит тебе всю жизнь». Придется — вопреки инстинкту самосохранения. Вопреки разуму и здравому смыслу. И внутренний голос, и голоса извне предостерегали меня насчет последствий этого шага. И тем не менее, когда я взял листок бумаги со штампом отеля и начал писать письмо, у меня было такое ощущение, словно я приобщаюсь к чему-то родному.

61
{"b":"25362","o":1}