ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— А вы и тут сходку устроили! Про парму свою дурацкую небось? Распалась, слыхал. Домой вертаетесь? Ну-ну, я ж говорил… — Он довольно захихикал.

Гриш взглянул на него искоса, сказал сдержанно:

— Уйди, Митрий, подале от беды-греха…

Озыр-Митька потер большим пальцем подбородок, будто раздумывал, как поступить, потом заложил важно руки за спину и отошел.

Хотя Озыр-Митька и покинул их, беседа больше не налаживалась, словно развеяло дух сердечности.

— Срамота! Теперь о нас всякого напоют, — вздохнул Гриш сокрушенно.

— Умный не скажет, а дурака не слушай, — Куш-Юр положил ему руку на плечо, — Озыр-Митьку и вовсе. Пусть бы все у вас ладно было, все равно чего-нибудь бы да набрехал. Или забыл ты, какого он племени?

— Может, и так, а все одно опозорились мы. Ума не хватило! Моя во всем вина, — казнился Гриш. — Только и прощение мне, что лучшего хотел всем и себе.

— Зря это ты, зря! — горячо возразил Куш-Юр. — Хоть ты и охотник, а тоже, поди, бывает, — промах даешь! Небось немало на веку популял в небо? Умному без шишек не обойтись. Наша с тобой промашка в чем? То, что годами делается, мы враз захотели сделать.

— А я так скажу: и никогда не сделается, — вставил Мишка. — Каждому свое гнездо дороже.

Куш-Юр решительно запротестовал:

— В этом ты ошибаешься, друг милый. Каждый сам по себе из бедности не вырвется. А коль кто и вырвется — значит, еще один Озыр-Митька на свете прибавится. Нет, мужики, жить нам, беднякам, надо дружно, работать только артельно. Этак не вышло, по-иному попробуем…

Сенька сидел на полешке, за все время он не проронил ни слона. Но тут вскочил, заморгал.

— Что, Семен Мартыныч, сказать хочешь? — обернулся к нему Куш-Юр.

— Спросить хочу: когда пробовать станешь, скоро?

— Может, даже очень скоро. Вот Гриш знает. — И тронул Гриша за руку. — Ну как, надумал, значит?

— Надумал-решил. — Гриш нисколько не удивился, что тот держит его в памяти. — Парма распалась — беда, конечно. Но не совсем. Не-ет! Мы в Вотся-Горте слово давали — не сдаваться, от задумки своей и в Мужах не отказываться! Как ты Михаилу говорил, попробуем по-другому сварганить эту новую жизнь. Не коммуну-парму, так артель, вроде мир-лавки, мать родная!..

— Мать родная!.. — дружным эхом непривычно для себя отозвались Эль и Сенька.

А Куш-Юр засиял:

— Точно так! Никогда не отступим на полпути! Пусть не радуется Озыр-Митька, что парма распалась. Нет, не распалась. Сообща трудиться не только вы, но и другие хотят. Многие в артель войдут. Я это знаю. И ты, Гриш, возглавишь ее, эту артель. — Он горячо похлопал Гриша по плечу.

Гриш улыбался. Улыбались и Эль с Сенькой. Мишка-Караванщик стоял спиной ко всем остальным, облокотившись на поленницу, и, глядя промеж затопленных тальников, думал про Парассю и рыженят. А Сандра, сидя на большом узле, поглядывала тайком на Куш-Юра, будто говорила: «Правильно, правильно вы делаете! Непременно буду среди вас, непременно!..»

— Нас ведь бабы, поди, искляли там, — вспомнил вдруг Гриш. — Пошли-поехали! И ветер вроде задыхаться начал. Чай, и пароход скоро отчалит в Мужи. До скорой встречи!

Но тут появился Вечка, сияющий, счастливый. Увидев компанию, удивился:

— Ба-а! Кого я вижу!

— Где это ты пропадал? — уставился на него Куш-Юр. — Чуть не забыл про тебя.

— А я про тебя. Девку встретил, пассажирку. Едет к нам, в Мужи. Во деваха! И комсомолка. Заболтался с ней, а… погодите, вы вроде того… во хмелю… Штрафовать вас надо!

— Скорей тебя! Забыл про все на свете из-за девки. — Куш-Юр весело засмеялся.

Засмеялись и остальные.

6

Женщины встревожились не на шутку. Уехали мужья — и сгинули.

— Попадут с пароходом в Мужи без нас, — тужила Сера-Марья.

Елення помалкивала, помалкивала, да тоже не утерпела:

— Ей-богу, что-то стряслось с ними!

Ветер заметно слабел. Послышались отвальные короткие гудки парохода. Женщины засуетились — ждать нечего, самим придется переваливать реку. Перетаскали в каюк да в неводник все, что мужья выгрузили из калданок. Но тут показались из-за тальников юркие лодчонки. Мужики вразнобой горланили: «Из-за острова на стрежень…» А потом затянули зырянскую «Воам, воам, колэдчам» («Мы прибудем-приплывем»).

Женщины так обрадовались мужьям, что и пожурить забыли. Да и мужья-то были не так уж пьяны, рассказали новости. Поохали бабы, жалеючи Сандру, проехались по Мишке — крыли его, не стесняясь ни Гадди-Парасси, ни Сеньки. Елення и Марья пожалели, что не пришлось им вместе со всеми помянуть добрым словом Вотся-Горт. Что там ни было, а прожили лето, зиму, пили-ели не голодно и домой кое-чего везут.

Небо очистилось, поголубело, река стихла, назеркалилась. В тальниковых зарослях зачирикали, загомонили птицы.

Караван отчалил от последней стоянки. Перевалили половину Малой Оби, обогнули тальниковый остров, и перед глазами предстало родное село, залитое розовым светом зари. Зажмурились, глазам своим не веря. Милое, дорогое!..

Правил караваном Гриш. Он решил провести его возле самого «Гусихина», пускай ребята еще и вблизи поглядят на «биа-пыж».

Ребятишки пришли в восторг:

— Ух, какой большой!

— Колесо-то какое громадное!

— А окон-то сколько! Внизу круглые!

— Вот бы поехать на нем да погудеть!

Причалили к неширокому галечному берегу. Убрали весла. Гажа-Эль бросил якорь в воду с носа каюка. Остальные лодки развернуло течением, и они вытянулись вереницей.

— Ну, прибыли! Здравствуйте, Мужи! — широко вскинул руки Гажа-Эль. — Живун, якуня-макуня! Будем живы, не умрем!

И все дружно подхватили:

— Здравствуйте, Мужи! Здравствуйте, Мужи!

— Долго ехали, быстро приехали! — Гриш напустил на себя шутливость, пряча под ней охватившее его волнение. — Теперь перво-наперво поклониться — поцеловать родную землю!

Взрослые сошли на берег и, припав на колени, трижды приложились губами к гладким и холодным галькам. У женщин на глазах слезы выступили.

Потом снесли на берег детей и им велели целовать землю.

Илька поинтересовался у отца:

— А зачем, папа?

— Чтоб земля-матушка не обижалась на нас за то, что покидали ее, чтоб приняла нас обратно, как своих детей. Родная земля — встань-трава! Завсегда поднимет-поддержит, даст ума-здоровья!

— И мне?!

— Как будешь ласков с ней.

— Тогда я еще раз поцелую землю-матушку. — И Илька снова припал губами к галькам.

— Молодец. — Гриш взял сына на руки и поднял над собой. — Расти большой вопреки всем невзгодам! Будь и ты живуном-ходуном!

Мальчик звонко смеялся.

РАССКАЗЫ

Живун - i_004.png

Легенда

На темном небе вспыхнул нежный луч, потом второй, третий, четвертый… И вот огромные светлые столбы висят над необъятной холмистой тундрой. Нижние концы их кажутся яркой бахромой, а верхние постепенно исчезают. Столбы сливаются вместе и образуют гигантскую разноцветную ленту. Одним концом она упирается в каменные вершины древнего Урала, а другим уходит на восток. Поперек ее трепещут красные, желтые, зеленые полосы.

Это Нгэрм-Харп — Полярное сияние.

По искрящейся цветами радуги снежной тундре крупной рысью мчится оленья упряжка. Ларко Сусой в мохнатом дорожном одеянии сидит, сгорбившись, как куст карликовых берез, занесенный пухлым снегом. Он почти не шевелит хореем — палкой, похожей на пику: четверка гладких оленей бежит без понукания. Но когда нарта подпрыгивает на снежном заструге, Ларко круто поворачивается назад, спрашивая:

— Не упала еще?

Человек, сидящий за ним на нарте, одет в малицу с матерчатой сорочкой. Голова и плечи окутаны большой полосатой шалью. Это Нина Морозова, местный газетный работник.

— Не бойся, я не сплю, — отвечает женщина.

— Спать не надо, на небо надо смотреть, — советует проводник. — Сегодня небо шибко хорошо играет.

82
{"b":"254025","o":1}
ЛитМир: бестселлеры месяца
Стражи Армады. По ту сторону восхода
Темное дело
Влюбиться в жизнь. Как научиться жить снова, когда ты почти уничтожен депрессией
Я из будущего
Дом на краю ночи
Карантинный мир
И дам вам сердце новое
Умереть, чтобы проснуться
Восстание