ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Я вспомнил, что мне приснилось той ночью, когда я смеялся. Мне приснилось, что человек на самом деле сам себе не нужен. Абсолютно. Всю жизнь он мается одной заботой – кому бы подарить свою собственную жизнь. Он. и хочет этого, и боится. Это очень смешно.

Умеющих убивать могут победить лишь умеющие умирать. Террористы научились убивать. Мы не умеем ни того, ни другого. Поэтому мы проигрываем терроризму.

После Беслана я почувствовал смертельную усталость от той системы равновесных ценностей, в которой мы живем. В которой грех не грешнее святости, а святость не круче греха. Впервые пожалел, что не родился веке в XVI или XV. Когда мир был строгим, жизнь не кончалась смертью и люди боялись только Бога – живого и настоящего.

Я ни к чему не призываю. Я просто описываю состояние человека после Беслана. Возможно, до следующего августа это пройдет. Склероз умеет.

* * *

Через два месяца после теракта меня снова командировали в Северную Осетию. На этот раз в «мирный» Беслан. Я должен был сделать заключительный репортаж нашей акции «Дети Беслана». Весь сентябрь и октябрь «Известия» публиковали истории выживших детей, бывших заложников. Указывали номера их банковских счетов для пожертвований. Тогда мы еще не знали, что существенная часть этих денег станет добычей хлынувших в город сектантов. Тогда мы просто решили найти ответ на непростой вопрос: что еще нужно пострадавшим в теракте, кроме материальной помощи.

Когда я приехал, вся республика отмечала неделю Святого Георгия – Джоргуыба. На протяжении многих веков последняя неделя ноября считалась главным праздником осетинского народа. Непременным атрибутом застолий в эти дни считаются три осетинских пирога. Они символизируют солнце, землю и большого Бога. В 2004 году впервые в истории Северной Осетии жители Беслана приготовили на Джоргуыба не три, а два пирога. Впервые в истории Северной Осетии неделя Святого Георгия была не праздничной, а траурной. Лишним оказался тот пирог, который символизирует солнце. Когда солнце для человека гаснет, ему остается только Бог и земля. Для многих жителей Беслана солнце померкло 3 сентября. Спустя 3 месяца им не стало светлее. Деньги, которые стекаются в этот город со всей планеты, помогают, но не лечат. Еще больше, чем материальной помощи и сочувствия, людям Беслана не хватает правды. Пока нет одной правды на всех, каждый ищет ее по-своему.

Если бы кто-то попал в Беслан, не зная, что в нем случилось три месяца назад, он бы подумал, что в этом городе живут очень странные люди. У них черные одежды и серые лица. Их бесплатно возят на такси, причем водители сразу выключают в салоне музыку. Хотя можно и не выключать. Люди Беслана очень плохо слышат. Они не реагируют на сигнал клаксона, когда переходят дорогу. Город как будто оглох и замер. По улицам ходят в основном женщины. Мужчины стоят. Просто стоят на месте и о чем-то думают. Стоять на месте в Беслане для многих стало главным занятием.

В городе есть места, где можно увидеть особенно много просто стоящих мужчин. Среди них – Новое кладбище. Оно занимает ровно столько же места, сколько старое. Три месяца назад, после похорон, здесь были только грязь и цветы. Теперь – асфальт и гранит. На некоторых могилах кресты (это осетины-христиане), на некоторых – просто гранитные столбы (это осетины-мусульмане), но на всех написано «Рухсагу!» – царствие небесное. Местами попадаются пустые ямы – это или для тех, кто еще не опознан, или для тех, кто все-таки выжил. Многие из тех, кто все-таки выжил, свои ямы не зарывают. Они хотят, когда умрут, быть похороненными здесь и только здесь.

Женщины на Новом кладбище не просто стоят. Они воют. Подойти к ним – нет ни сил, ни совести. «Здесь постоянно находится человек 30, – рассказывает начальник бригады строителей из Ставрополья, которые строят вокруг кладбища кирпичную ограду. – Многие, похоже, вообще отсюда не уходят. Мы прекращаем работу, когда темнеет, – они еще здесь. Приходим в 8 утра – они уже здесь. Я когда-то в Афгане служил, но столько горя не видел».

От бригадира пахнет спиртным. «Вообще-то у нас на работе всегда сухой закон, но здесь без водки работать невозможно», – признается бригадир.

Перед входом на кладбище – самодельный плакат. На нем нарисованы два террориста-палача в красных балахонах, между ними – котел на огне, а в котле – дети. «Дяди в погонах, вы что спасовали? – написано буквами, с которых капает нарисованная кровь. – Жизни детей террористам отдали!»

К кладбищу подъезжает «Мерседес» с тремя семерками. Из него выходят трое мужчин. Они около часа стоят возле могилы. Один из них – полковник милиции, своей фамилии он просил не называть. Девочка, которая лежит в могиле, – его дочь. Полковник просто молчит. Говорят два его друга, Алан и Артур, – тоже работники правоохранительных органов. Алан говорит, что если встретит здесь хоть одного ингуша, задушит собственными руками. Если ингуш будет вместе с детьми, то задушит вместе с детьми. «Око за око, – повторяет Алан. – Зуб за зуб. Другой правды здесь быть не может». Полковник не слышит Алана. Он просто стоит и о чем-то думает.

На третий день общения с людьми Беслана я вдруг очнулся перед памятником погибшим в Великой Отечественной войне. Фотограф сказал, что я уже минут 15 просто стою и о чем-то думаю. На монументе длинный список из 345 человек. Это всего на 14 человек больше, чем погибло 3 сентября. Я понял, о чем думают люди Беслана, которые просто стоят. Они ни о чем не думают. Они замерли, потому что не видят смысла передвигаться по земле. Они не различают очертаний этого мира. Им нужна ясность.

– Я тебя сейчас подниму, переверну вниз головой и разобью об землю», – это говорит один ребенок другому ребенку. Оба играют в детской комнате психологической реабилитации, организованной для бывших в заложниках детей. Дети повторяют друг другу слова, которые слышали от террористов. В день здесь бывает человек по 30, из них не меньше 10 новеньких. У новеньких, когда их подзываешь к себе, взгляд такой, как будто я в него сейчас выстрелю.

– Если ты мне не купишь «Сникерс», я тебя убью, – говорит 10-летний Давид Фидеров своей матери.

Координатор психологической службы Беслана Валерий Юханов считает, что это нормально: «У них огромное количество подавленной агрессии. Это как гной. Он или разрушает человека изнутри, или вырывается наружу. Их поведение сейчас проявляется в двух крайностях: бурные эмоции сменяются полной замкнутостью, середины нет. Наша задача – в игровой форме заставить детей выплеснуть эту подавленную агрессию. Им нужно как можно больше активности – как физической, так и творческой. Иначе начнутся психосоматические явления – вплоть до отказа органов и выпадения волос.

Валерий показал рисунки, которые рисуют дети Беслана. Рисунок первый: дом без фундамента и крыши, из окна смотрит человек с черным лицом и красными глазами, подпись: «Мама». Рисунок второй: на черном фоне много-много разорванных сердец, подпись: «Наши сердца». Рисунок третий: просто красная мазня и подпись: «Кровь». Речку и радугу у этих детей получается нарисовать только через 2 недели регулярных занятий.

Они очень быстро повзрослели, – продолжает Валерий Юханов. – 12-летние стали 15-летними. Их уже не заставишь ходить в музыкальную школу. Они говорят: «Я лучше буду боксом заниматься». Многие на вопрос, кем ты хочешь стать, отвечают: «Террористом». Это тоже объяснимо. Увидев своих родителей в беспомощном состоянии, они инстинктивно пытаются заменить их особой, стараются стать сильнее отцов. А так как именно террористы пошатнули в их глазах родительский авторитет, они ассоциируют эту силу именно с боевиками.

Параллельно мы сейчас организовываем группу поддержки для взрослых, – продолжает Галина Самарская, руководитель мобильной группы психологов из Ростова. – Если ребенок видит, как рушится внутренний мир его родителей, то его собственный внутренний мир рушится в 4 раза быстрей. Уже сейчас у нас весь день загружен. В основном, работаем по вызовам: у многих бывших заложников развилась боязнь открытого пространства и они просто не выходят из дома. Кроме того, после теракта в городе сложилась непростая социальная обстановка, традиционные взаимоотношения между людьми пошатнулись: одни испытывают страшное чувство вины, что остались живы, другие – наоборот, чувство мести к тем, кто был внутри и не смог спасти их детей. Во взрослых людях тоже кипит подавленная агрессия, которую они не знают, как выплеснуть. Для них сейчас ключевая потребность – это потребность в ясности. Кто виноват? К кому испытывать ненависть? Им не обязательно мстить, хотя этот обычай – тоже способ избавиться от подавленной агрессии, для них главное – до конца понять, что произошло. Ненавидеть какую-то одну сторону психологически легче, чем всех и никого. Им сейчас бессмысленно говорить, что терроризм не имеет национальности, что не бывает плохих народов и так далее. Требовать от них толерантности сейчас – это значит заставить их ненавидеть весь мир.

3
{"b":"25407","o":1}