ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Пепел умерших звёзд
Пятая дисциплина. Искусство и практика обучающейся организации
451 градус по Фаренгейту
Хищная птица
Научись вести сложные переговоры за 7 дней
Любовь: нет, но хотелось бы
Любовный водевиль
Врач без комплексов
Бабушка велела кланяться и передать, что просит прощения
A
A

Следующая частушка донеслась издалека, от плотины:

Мы в Олепино ходили,
Ничего не видели.
Только видели одно:
У ведра – худое дно…

Неожиданный уход парней внес некоторую растерянность в наши ряды. Но Шурка Московкин не мог успокоиться, что так все мирно кончилось.

– Ну давайте, давайте, разбирай колья, пошли! Как раз в овраге догоним, за мной!

Мне впотьмах и впопыхах достался какой-то легонький, сухонький колышек. Это-то теперь меня и беспокоило больше всего: уж если идти в бой, так с надежным, порядочным оружием.

Настигая, мы издали наш боевой клич, то есть громко заорали по-матерному и, дескать, «бей куделинских!», на что куделинские ответили бегством. Это еще больше подогрело нас; мы бежали по пятам. Но погоня длилась только до конца деревня, до крайнего дома, за которым начиналась обширная луговина. Знали куделинские парни, куда идут: за селом приготовлены были у них свои, из Куделина принесенные отборные колья.

Мгновенно они расхватали их и встретили нас сплоченной стеной. Но все же у них в первые секунды сохранилась инерция бегства, а у нас – инерция нападения. Я помню, что мы дружно с разгона ударили кольями по куделинским головам (в темноте не поймешь, кто именно по чьей голове), а потом схватка, как и всякая рукопашная, проходила в полубессознательном состоянии: бей, круши, ори что есть мочи что-то бессвязное и неестественное! Впрочем, обычно потасовка длится недолго. Каждый успевает ударить два, три, четыре раза. Успевают ударить и его.

Мой сухонький колышек переломился от первого удара, так что у меня в руке остался коротенький бесполезный обломок. В это время в голове загудело, зубы лязгнули, а уши вроде бы заложило ватой: кто-то в ответ с размаху огрел меня. Я, ничего не соображая, увидел впереди себя человека с колом, бросился на него, вцепился в кол обеими руками. Таким образом, я оказался близко, лицом к лицу с противником, а им был Колька Ланцев. Пока он пытался освободиться от моей цепкой, отчаянной хватки, его ударили в два кола. Он покачнулся, выправился и бросился прочь. Тут побежали и все остальные.

Мы возвращались в село победителями, громко и возбужденно, ликующе обсуждали каждую деталь схватки/ Каждый, захлебываясь, торопился рассказать, как именно дрался он. Таким образом, драка обрисовывалась теперь с самых разных сторон.

– А я его – плесь! А он меня – плесь! А Борька его – плесь! А Сашка Матвеев подбежал – плесь! А он упал, а мы его – плесь!..

Я тоже был возбужден до крайней степени, тоже, стараясь перекричать других, рассказывал, как я его «плесь!» и как меня «плесь!», но все же в глубине души было нехорошо и тошно. Впрочем, это, может быть, оттого, что меня ударили как-никак колом и как-никак по голосе.

Но в общем-то это была одна из рядовых деревенских драк, она и так вскоре забылась бы, а тут к тому же началась война. Всех парней забрали в армию. Большинство из них не вернулось к родным берегам нашей маленькой светленькой речки Ворши.

Четыре военных года… Если не побывать в родной деревне в течение четырех обыкновенных лет, и то они покажутся вечностью, а тут четыре военных года… Нужно иметь в виду и то, что меня, например, и моих сверстников разлучили с родной стороной восемнадцати неполных лет. Может быть, кто-нибудь не поверит, но настолько иным был мир, в котором мы оказались, настолько необычной предстала перед нами жизнь, настолько каждый день и даже час стоил нескольких лет обыкновенной жизни, что к концу четвертого года службы я стал забывать названия наших окрестных деревень. Это невероятно, конечно! Теперь, когда я вспоминаю об этом, мне и самому не верится, но я помню, что было… Однажды стал про себя перебирать все деревни по Ворше и не мог вспомнить Курьянихи с Демиховом. События же детства и юности, все, что случилось с нами до войны, – казалось, все это произошло не с нами, не на этой земле, не в этой жизни. И вспоминать об этом можно только так же, как вспоминает человек о том, что и он был когда-то птицей и широкие крылья умели поддерживать его. Летаем мы, как известно, во сне, да и то лишь, как говорят, когда растем.

Я вернулся в деревню в середине лета. Сиротливо показалось мне без моих друзей, но живой думает о живом – жизнь продолжалась. Тут подоспел петров день, и я решил сходить в Черкутино на гулянье: не встречу ли ровесников из окрестных деревень?

Девушки на гулянье почти все были моими сверстницами: та – из одного со мной класса, та – из седьмого «Б», та училась годом младше. Все они теперь стали невестами, на гулянье пришли в лучших платьях, но завлекать им, в сущности, было некого. Вокруг либо пожилые семейные мужики, либо зеленые юнцы, у которых на уме еще не девки, а залезть бы к кому в огород за крыжовником.

Я собрался идти домой, как вдруг, вижу, подхватив под руки двух девушек, идет Колька Ланцев.

– Мать честная! Колька!.. Уцелел! Вернулся!

Колька бросил своих девушек и – бегом ко мне. Обнялись, поздоровались уже по-мужски, не дети.

– Ты как?

– А ты как?

– Вот здорово, черт! А я иду, гляжу – стоишь!

– Да. А я стою, гляжу – идешь! Вот здорово! К тому же лейтенант!

Вдруг радостное, смеющееся лицо Кольки начало сереть, мрачнеть, в глазах почудилась жесткость.

– Погоди, погоди… Пойдем-ка за угол, мне с тобой поговорить надо.

Я, конечно, пошел за угол церкви, думая, что, может быть, ему нужно попросить у меня денег на пол-литра (так о чем разговор!) или еще какая-нибудь просьба.

Мы теперь только вдвоем стояли друг против друга.

– Ну говори…

– За что ты на меня тогда драться полез, а? Вот уж не ожидал!

– Да что ты, Николай, опомнись!.. Сколько лет прошло!.. Война… Нашел что вспоминать!

– А как же мне не вспоминать. Я тебя своим другом считал на одной парте сидели, книжки мне читать давал…

– Так ведь все олепинские дрались, как же я мог в стороне остаться?

– Нет, ты скажи, за что ты на меня набросился-то? И, главное, какие книжки читал! Как же после этих книг на человека с колом набрасываться, а?

Я растерянно стоял перед Колькой Ланцевым. С одной стороны, даже несколько смешной и наивной казалась мне эта его в огне войны уцелевшая обида. С другой стороны, он был прав, и крыть мне было нечем.

Мы, конечно, тут же помирились и пошли в магазин И потом сидели на лужайке в соседстве двух опустевших бутылок. Но нет-нет Колька вдруг опускал голову, качал ею недоуменно и говорил:

– Не ожидал… На одной парте сидели… Книжки… Какие книжки читали!.. Не ожидал!..

И звезда с звездою говорит

Мы путешествовали по Киргизии. Мы – это я, начинающий журналист, мой напарник, опытный журналист фотокорреспондент Романыч и шофер Володя. Четвертым можно было бы назвать наш «газик», к которому мы привыкли, как к живому существу, пока карабкались вместе с ним по невероятным для неискушенного человеческого воображения горным дорогам.

Теперь мы ехали из Пржевальска во Фрунзе вдоль северного берега Иссык-Куля. Мы выехали из города довольно рано, так что могли б в этот день доехать до цели, но перед нами на каждом шагу открывались такие красоты. Иссык-Куль то и дело показывал нам такие сочетания глубокой морской синевы и ослепительной белизны гор, что Романыч беспрестанно просил остановиться, выскакивал из машины, чтобы запечатлеть. А тут еще понадобится ему, чтобы вот то серебряное облачко приблизилось вон к той сиреневой горной вершине. Значит, сидим и ждем, когда облачко приблизится. Не удивительно поэтому, что день начал клониться к вечеру, а мы, спохватившись, увидели, что проехали очень мало.

– Пока светло, надо подумать о ночлеге, – скорее распорядился, чем внес предложение Володя. – Скоро будет детский санаторий. Я думаю, там найдут для нас пустую комнату.

Через полчаса мы въехали в ярко разукрашенные ворота санатория.

19
{"b":"25432","o":1}