ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Да пребудет на вас благодать и благословение Учителя Гокуямы, – мягко произнес Учитель Сегимидзу. Все поднялись и покинули молельную комнату. Брат Самэ потер лицо ладонью. Выйдя из небытия всего два дня назад, он уже побил многих на полосе препятствий и в додзе. Наставник Торидэ возлагал на него большие надежды. Но…

Но было слишком много непонятного. Например: брат Самэ был готов умереть за Учителя Сегимидзу, но убить… А именно это и подразумевало задание – убить. Как можно больше. И выйти из бойни живым. Что-то сместилось в голове брата Самэ, немудрящей башке Мишки Волошина. Когда дело касалось чечей, Мишка даже не думал, вспоминая женщину, которая, попросив жратвы для мифических – или реально существующих – детей, швырнула им за бруствер из мешков с песком на блокпосту «лимонку». Или пацанок-побирушка, срезавший комроты из новенького «узи», который выпростал из-под лохмотьев.

Но это одно – война; и – там. А сейчас и здесь убить простых русских людей для того, чтобы создать резонанс – у Мишки, забывшего, что его зовут братом Самэ, шла кругом голова. Автоматически он вошел в Сокрытую Комнату, где получил автомат – до боли знакомый АК-74 – с толстым цилиндром пэбээса на стволе, «лифчик»[23] и пару гранат.

Погрузились на микроавтобусы. Брат Самэ поглядел на мирную обитель – он не знал, что в последний раз, – и грустно улыбнулся. Здесь он провел лучшее время в жизни и надеялся найти умиротворение своей бесшабашной и мятущейся душе. Не судьба. Брат Самэ усмехнулся и потер предплечьем запотевшее цевье автомата.

8. И ИМЯ ЕМУ…

Улица Тверская, Москва. Суббота, 11.07. 16:50

Осторожно придерживая Оксану за локоть, Крысолов вел ее по Тверской. Его мышцы и воля были напряжены – он чувствовал ураган. Не только атмосферный, но и внутренний, эмоциональный. Что-то должно было случиться, и они непременно окажутся в эпицентре событий. Вот только одного не знал Крысолов – когда и где.

Вчерашнее утро было грустным и смешным. Вставший с утра пораньше Леня обнаружил свою сестру в постели Крысолова, а его самого – дремлющим полулежа на широком подоконнике открытого настежь окна. Леня поднял брови и вопросительно поглядел на старого приятеля. Крысолов отрицательно покачал головой и, бесшумно поднявшись на ноги, выскользнул в прихожую.

– Пошли, прогуляемся, – шепнул ему Леонид, – до работы проводишь заодно.

Крысолов пожал плечами и сунул ноги в ботинки. Вышли на улицу. Солнце уже стояло высоко над горизонтом, но воздух был еще по-утреннему свеж и прохладен. Крысолов сунул в губы сигарку и, закурив, неспешно пошел рядом с приятелем, подстроившись под ритм его шагов.

– Ну ты, Миха, блин, даешь, – негромко протянул тот.

– Если ты про это, – Крысолов мотнул головой в сторону дома, – так зря, ничего и не было.

– Потому и говорю, что не было – даешь, блин.

– Не понял.

Леня покачал головой и тоже закурил.

– Знаешь, Миня, ты единственный толковый мужик, которого моя сестрица в жизни видела. Я не в счет – брат как-никак, да и за отца был. Воспитывал, когда Григорий свет Ляхсандрыч, ни дна ему, ни покрышки, лыжи из дома навострил. Я это к чему – ты нормальный мужик, она это чует, первый после всяких наркотных Лариков и пальцующих Жориков. Она к тебе всей душой, а ты – убаюкивать да по головушке гладить, аки дитя неразумное. Ты мужик не глупый, но думай, что делаешь-то!

– Не знал, – усмехнулся ядовито Крысолов, – что в обязанности брата входит и работа то ли сводни, то ли свахи. Как на рынке товар расхваливаешь.

И едва успел перехватить у самого лица кулак. Удар был нанесен из неудобного положения, но мастерски, и если бы не высочайшая реакция аномала, то валяться бы Крысолову сейчас на пыльном асфальте.

«Не одряхлел, старичок, – подумал Крысолов. – Да и с памятью у него все в порядке – мой же ударчик; сам Леньку в свое время ему и выучил».

Леня, тяжело дыша, попытался вырвать кулак из стальной хватки Крысолова, но безуспешно.

– Будь здесь кто другой, – пропыхтел он, остывая, – я бы второй рукой или ногами попробовал. Но не с тобой – бесполезно, да и не хочу. Все, отпусти, проехали.

Лицо Лени приобрело наконец естественный цвет, – налившиеся кровью глаза перестали бешено сверкать, и Крысолов разжал хватку.

– Ты вроде, Миха, не дурак… но дурак. Сморозить такое… Конечно, какой старший брат, а по совместительству – еще и врио отца не хочет свою сестричку сосватать получше. Но я ж тебя знаю – на смертном одре разве что окольцуешься. Но девке-то тоже жить надо. Втюрилась она в тебя, или не видишь? Так оставь ей надежду, коли все равно исчезнешь опять лет на эн. Понимаешь? Надежду, голова ты садовая.

– Не знаю, – холодно ответил Крысолов. – По-моему, нет ничего хуже, чем беспочвенные ожидания и пустые надежды.

– Для тебя – может, и так. А для нас, людей простых и высшим долгом не обремененных, без надежды и жить не хочется, руки опускаются. В жизни должна быть надежда – пусть пустая, пусть самая глупая, но должна.

– Философ, – тонко усмехнулся Крысолов. – Когда и где только насобачился?

– Не ври, Мишка, – тихо произнес Леня. – Не ври и не прикидывайся более грубым и циничным. Я же знаю тебя, помню, каким ты был. И не верю, чтобы жизнь смогла тебя поломать. Не из тех ты, кто ломается, понял?

Он остановился, развернул к себе Крысолова, взял его за руку и хлопнул по его открытой ладони своей. В пальцах что-то глухо звякнуло.

– Возьми ключи и иди к ней, – все так же тихо сказал Леня. – Я до вечера буду в конторе, запасной ключ есть, так что домой попаду, надеюсь. Если что – у Оксанки есть мой номер сотовика.

– Ты же в отпуске, – напомнил ему Крысолов. Леня махнул рукой.

– Плевать. Теперь все в твоих руках. Иди.

Он круто повернулся и зашагал к высотному зданию. Крысолов бросил окурок в очень кстати подвернувшуюся урну и проводил приятеля долгим взглядом. Потом машинально сунул ключи в карман и побрел куда-то без всякой цели и смысла.

В квартиру Жеботинских он вернулся часа через три, все еще не приняв никакого решения. Открыл дверь и замер на пороге. В квартире звучала музыка. Щемяще нежно пела скрипка, плакала и нервно смеялась. То ускоряясь до бешеного высокого аллегро, то переходя в медленное низкое анданте. Взвизгнув едва слышной, почти ультразвуковой нотой, неприятно резанувшей чуткое ухо Крысолова, скрипка умолкла, и он бесшумно шагнул к двери в комнату, откуда раздавалась музыка, и тотчас же замер. Потому что скрипка снова зазвучала. Но на сей раз – медленно и скорбно, глубокая печаль звучала в каждой ноте. Светлая и тихая печаль.

77
{"b":"25436","o":1}
ЛитРес представляет: бестселлеры месяца
Всеобщая история чувств
Рыцарь Смерти
Анна Болейн. Страсть короля
Государева избранница
Опекун для Золушки
Метро 2035: Красный вариант
Всплеск внезапной магии
Ветер над сопками
Целлюлит. Циничный оберег от главного врага женщин