ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Ты обедал? — спросил Дронов.

— Да, в общем-то…

— Ясно. Я тоже нынче подзадержался… Ну-ка пошли в нашу столовую, чуток закусим.

Они прошли несколькими коридорами, спустились на первый этаж. В небольшой комнатушке они мирно поели, разговаривая о вещах совершенно посторонних. Дронов спросил Рокотова об отце, погибшем при атаке земельного эшелона, сказал, что надо бы поручить пропагандистам, то бишь отделу пропаганды обкома, продумать вопрос с памятником.

— Кто-нибудь жив из товарищей отца?

— Мартынов жив… бывший командир отряда.

— Я в те времена совсем мальчишкой был, — задумчиво сказал Дронов. — А ты лет на десяток моложе. Те, кто воевал, они сейчас вправе с нас, представителей другого поколения, спросить за все, как живем, как хозяйствуем, как дело наше святое ведем? Так же как с тебя отец твой спросил бы. Недавно прочитал я, что группа ученых не то в Австралии, не то еще где-то обсуждала вопрос о том, как связаться с другими мирами. И вот один из них высказал такую идею: сигналы к нам с других планет идут, да вот только слой озона, который землю окружает, служит, дескать, препятствием. И предложил: давайте сделаем в этом озоновом покрывале этакую дыру размером километров в десять, сейчас это не проблема, взорвал пару ракет с соответствующей начинкой в озоновом поясе — и весь вопрос. Так вот его идея: сжечь часть озонового пояса и ждать сигналов из Вселенной… Дыра, дескать, через несколько часов затянется, зато мы узнаем, есть ли у нас соседи? Ну, а чтобы солнечная радиация, которая смертоносным потоком на землю хлынет в эти часы, не натворила лишнего чего, так предложил весь этот опыт над океаном провести. Вот какие проекты всерьез обсуждаются. А земля-то у нас у всех одна и на ней еще нашим сыновьям, и внукам жить, и правнукам.

А Рокотов думал о своем, о том, что новый карьер — это сооружение, равное двум хорошим заводам. Когда-то в институте профессор Лещинский говорил на лекции о том, что открытая разработка месторождений — это то же самое, что дома из самана и соломы. Жить можно, но временно. А постоянное — это шахты. Потому что землю кромсать бесконечно нельзя, потому что каждый карьер — это десятки километров обезвоженного вокруг него пространства, загубленные леса, исчезнувшие реки. Да, дорога шахта по стоимости, но зато останется вокруг природа, земля и, в конечном счете, окупится все. Как бы сказать об этом Дронову?

И не решился, потому что понял: сейчас пока нужны карьеры. Говорить о шахтах рано: стране необходим металл — и вот опять надо строить хату с соломенной крышей. Но завтра будет по-другому. Завтра — это тогда, когда много людей задумаются о будущем Земли.

Они попрощались в приемной у Дронова. Михаил Николаевич пожал ему руку, напомнил, что через два месяца ждет точнейших обоснований рокотовского замысла.

И еще вот что… помни о сельскохозяйственных делах… Понимаю, и твоем положении трудно все совмещать… Однако нас, партийных работников, никто не спрашивает, сколько часов в сутки мы можем заниматься служебными делами. Спрос с тебя за сельское хозяйство будет без скидок. Делай выводы.

Уже потом, в машине, Рокотов прошелся мысленно заново по всему разговору, и только для того, чтобы еще один раз осознать: да, ему дали «добро» на эксперемент, но без возможности, без шанса на ошибку.

6

Теперь он знал, что будет делать. Он знал, как будет делать. Встреча с Дорошиным. Разговор с Сашкой. Поездка в Москву. Может быть, вместе с Григорьевым. И время, время. Каждый час, каждая минута должна быть на счету.

Дорошин… Если б удалось включить его в общее дело. Обидно, что могучий дорошинский «движок», его энергия и ум будут работать против. А если б удалось заключить пусть не союз, пусть хотя бы обычное перемирие, но чтобы старик понял его, поддержал, хотя бы словом одобрил. Только теперь Рокотов понял, как не хватает ему мыслительной с ее атмосферой доверия и шутки, пусть грубоватой и соленой мужской шутки, но с верой и уважением друг к другу. Не хватает мрачноватого Ряднова, открыто ставшего на сторону Дорошина. А где он, Рокотов, найдет такого специалиста по коммуникациям? И такого работягу? Сашка вспыхнет, озарится идеей, зажжет всех, а черную работу тянет ворчливый Петя Ряднов, который и спать-то, наверное, не научился. Прикорнет, бывало, в углу, на облезлом диване, стоявшем поочередно во всех возможных приемных комбината и выброшенном затем по негодности отовсюду и самолично притащенном «мыслителями» в свои апартаменты, а через два часа снова пыхтит над чертежами.

Да, надо говорить с Дорошиным. Говорить прямо и открыто. Нужна его помощь, его поддержка, его совет, наконец. И даже немного смешное, ребячливое выражение по поводу «дела — жуть».

Может быть, в чем-то виноват Рокотов? Пока он точно не знает, в чем именно. Но может быть. Что ж, тогда извинится. Искренне извинится. Теперь его идея — это не престижное возражение авторитету. Это цель. Это — жизнь.

Вечером того же дня Владимир зашел к Дорошину. Ольга Васильевна на веранде варила варенье в большом эмалированном тазу. Увидав гостя, она отложила в сторону громадную деревянную ложку и поспешила ему навстречу:

— Володя… боже мой, ты за последнее время совсем нас забыл… Павлик, ты глянь, кто к нам пришел? А ты говорил, что Володя больше не заглянет… Павлик!

Дорошин вышел на веранду в обычном своем пижамном костюме с широченными брюками. Видно, читал газету, потому что так с ней в руках и появился. На носу очки.

— Здравствуйте, Павел Никифорович.

— Здорово, — Дорошин чуть заметно усмехнулся. — Заходи, коли пришел. А то мы все с тобой за последнее время в самой что ни на есть официальной обстановке встречаемся. А в этот дом ты и дорогу забыл.

Дорошин уже знал о вызове Рокотова в обком и с нетерпением ждал его возвращения. Для того чтобы быть в курсе событий, он попросил Михайлова сразу же известить его о приезде шефа, а по возможности сообщить и о его настроении. Звонок Димы раздался уже в восьмом часу. Михайлов сообщил, что Рокотов только что вернулся, особого траура не заметно, но и веселья тоже. «Жди от него траура, — подумал Дорошин о Рокотове, — характер такой…» Оставался спорным один момент: когда появится Володя, сегодня или завтра. Когда пошел девятый час, Павел Никифорович решил, что визит домой Рокотов забраковал. А жаль… Дома обстановка лучше, располагает к свободе в разговоре, а хозяину, кроме того, дает преимущества в выборе темы для беседы.

И все же Рокотов пришел к нему домой. Что ж, это лучше. Вон как гордеца проняло: на щеках пятна розовые… Понял, паршивец, что без старика Дорошина ты телок двухмесячный, а не деятель. Эх, всыпать бы тебе по первое число по тому месту…

Дорошин уже чувствовал к Володьке нечто похожее на нежность. Любил все ж его, чертова сына. И не за то, что умен, нет, дураков около себя Дорошин отродясь не держал. За то, что Володька прирожденный организатор, языком зря болтать не любит, а если за дело берется, то берется крепко, надежно. Верит в его планиду Павел Никифорович и огорчен был, когда между ними кошки пробежала. Слава богу, кажись, все к концу идет. Должен был понять Рокотов, что им двоим делить нечего. Союзники они, а не враги.

Может, есть хочешь? — спросил Дорошин, когда они уселись в кресла. — Ты ж холостячина неухоженная.

— Я уже поужинал.

— Ну гляди, — Дорошин протянул руку к транзистору, откуда доносилась бодрая темповая мелодия: разговор важный, музыка здесь ни к чему. — Слушаю тебя, Володя.

Ох, тяжело было начинать разговор Рокотову. Будто камень висел на душе. Читал он все мысли Павла Никифоровича будто по бумаге. Радуется старик, потому что думает: дали в обкоме Рокотову нагоняй — и вот пришел блудный сын с повинной. А разговор будет совсем другим.

— Я пришел сказать, Павел Никифорович… я не могу без вашей помощи…

Дорошин покачал головой, положил ему руку на колено:

— Пустяки, парень… пустяки. Люблю я тебя, сукина сына. А помощь тебе моя всегда была и будет. А то, что прошло, — забудем.

24
{"b":"254553","o":1}