ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Франсиско закурил:

— Я скажу тебе, Виктор… Скажу… Когда Хорхе Видела загнал меня, тебя и тысячи других чилийцев в концлагерь Чакабуко, мы не раз говорили о том, что парламентаризм хорош только тогда, когда обе стороны соблюдают законы. Ты три с половиной года просидел в холодном бараке без медицинской помощи и приличного питания. За что? За то, что голосовал за президента Виделу на очередных выборах. А потом он тебя же упрятал в пустыню Атакаму… Нельзя быть таким доверчивым к классовому врагу… Миллионер Урур далек от той мысли, что с тобой, со мной и с другими, кто хочет отобрать у него все фабрики, нужно разговаривать по-светски… Когда ему будет удобно, он отдаст приказ стрелять в нас. А ему будет удобно, когда мы идеологически разоружимся. Да-да… И не улыбайся. Что общего может быть между мной, крестьянином, и пелуконом Шредером, у которого по земельной реформе мы отобрали несколько тысяч гектаров?.. Неужто ты думаешь, что он будет вести со мной какие-либо переговоры? Нет. Они уже сейчас стреляют в нас. Они открыто поддерживают связи и снабжают деньгами эту черную банду «Патриа и либертад». Они нас убивают, а мы строго следуем закону.

Виктор сказал Рокотову:

— Вы не удивляйтесь… Он говорит правду. В нас стреляют. Однако он очень… как это говорят у вас в России… он очень… горячий, очень горячий человек… Ему везде чувствуется крайность. Жизнь Франсиско была трудной. Он обрабатывал землю и знает тяжелый труд. Его очень любят в Эль-Конте… Его знает сенатор Корвалан и высоко ценит мужество этого человека. Франсиско сорок семь лет, а пятнадцать из них он просидел в тюрьмах за свою борьбу с несправедливостью.

Он в нескольких фразах передал Франсиско содержание своих слов, сказанных Рокотову. Франсиско кивнул, на секунду накрыл громадной своей ладонью руку Олеанеса:

— Ты не думай, — начал переводить Игорь его слова, адресованные Виктору, — что сказанное тобой моему русскому другу охладит мое сердце… Я верю президенту Альенде, я верю Лучо, моему товарищу Луису Корвалану, я верю моему народу. Но почему не понесли наказания убийцы генерала Шнейдера эти недоноски братья Мельгоса? Почему они отъедаются в тюрьме, вместо того чтобы предстать перед судом народа? Почему не судят Густавссона, подорвавшего опоры электропередач возле Антофагасты? Сейчас он выпущен под залог и разгуливает на свободе. А два матроса из Антофагасты, у которых нашли коммунистические листовки, томятся в казематах у генерала Лагоса… Говорят, их пытают. Что ты скажешь на это?

Виктор покачал головой:

— Да, ты прав… Это дело рук врагов. У нас их много. Послушай, Франсиско… Мы пришли в гости к нашим друзьям… Вот стоит вино, вот еда… В конце концов, поспорить с тобой мы всегда успеем. А сейчас нам надо быть достаточно разумными, чтобы не продолжать этот спор. Просто мы с удовольствием встретим когда-нибудь наших русских друзей на чилийской земле и покажем им, как уважают чилийцы представителей родины Ленина. Я правильно говорю, Франсиско?

— Да-да… — кивал тот.

Потом был разговор о Москве, о веселых ребятах из московского Дома пионеров, куда водили чилийских гостей, о Сельскохозяйственной выставке, о спектаклях и концертах. А Рокотов глядел на грубые, в мозолях руки Франсиско и думал о том, что точно такие же ладони у миллионов людей во всех концах планеты и совесть у этих людей чиста перед миром, потому что они созидают, кормят, а когда наступает гроза, надевают шинели и идут на смерть. Так как же сделать, чтобы научить их разбираться в том, где правое, а где неправое дело, как сделать, чтобы их жизни были отданы для счастья земли и рождающихся на ней детей? Как сделать, чтобы они поняли: у тех, кто носит на ладонях мозоли, у всех тружеников на планете одна цель и за нее нужно бороться. И человек, сидящий сейчас напротив Рокотова, был одним из тех, кто взял на себя задачу жить для исполнения этой великой цели.

— Говорим только мы, — сказал Олеанес, — мы очень много говорим сегодня. Я прав, не так ли, Франсиско? Я очень… как это? Очень хотел, чтобы сказал мой новый друг Володя… Товарищ Володя…

Рокотов поднялся:

— Мой отец погиб при штурме эшелона, в котором фашисты вывозили русский чернозем… — тихо сказал он. Игорь, наклонившись к Франсиско, переводил. — Они хотели увезти нашу землю, пусть крохотную ее частицу, но увезти к себе в рейх… Я знаю цену земле. Где бы, в каких частях света она ни лежала. Я не видел Чили, хотя читал об этой стране много. Но я уже люблю ее, потому, что вижу чилийцев. Увезите к себе домой нашу любовь к вашей стране. Мы хотим того же, что и вы, чтобы все на земле было хорошо, чтобы все были счастливы и чтобы никогда на нее не лилась человеческая кровь.

— Это хорошо… Это очень хорошо, — после длинной паузы сказал Виктор, — вы говорили… как это… вы говорили как поэт… Спасибо. Я скажу в нашей стране об этих словах. Я даже напишу обо всем. Мы знаем, что у нас много миллионов друзей на этой русской земле… Если б я мог всем сказать спасибо!

Франсиско медленно вылез из-за стола, подошел к Рокотову. Тот встал тоже. Они постояли друг напротив друга, потом Франсиско вдруг взял Рокотова за плечи и обнял его. Он сказал только одно слово, и никто не стал переводить его, хотя оно было и сказано на чужом языке:

— Компаньеро…

В этом слове было все: и благодарность, и любовь, и обещание. И четверо мужчин, стоя, выпили вино, и каждый знал, за что пьет.

3

— Устал, — сказал Игорь. — Наверное, в этом главная причина. Собирался в отпуск дней через десять, а тут дела обнаружились. Придется месяца на два отложить.

Они медленно ходили по перрону вокзала, и Рокотов ловил себя на мысли, что Игорь чего-то недоговаривает. Время от времени он совершенно решительно начинал фразу и тут же сбивался на паузы, которые становились все длиннее и длиннее, пока наконец не наступала томительная тишина, и каждый из них не торопился ее нарушить.

— Ты сам создал себе всяческие сложности, — Игорь отошел к киоску, купил «Известия», вернулся к ожидавшему его Рокотову. — Если она колеблется — дело мертвое. И не сбрасывай со счетов семью… Это ты — холостяк — перекати-поле. У нее дочь, муж… Все не так просто.

— Я не говорю, что просто. Когда-то у нас был разговор. Я решил сам для себя — с этим кончено.

Игорь хмыкнул:

— Он решил… Счастливый у тебя характер, родственник. Чего там философам всех времен тонны бумаги на трактаты о человеческих слабостях тратить? Товарищ Рокотов все уже определил для себя. Все. Нет проблемы неразделенной любви, нет ничего, что мешает человеку гармонично развиваться в условиях счастливого эгоизма… Я бы этих рационалистов… А Михайлов-то, наверняка, в курсе всех дел?

— Дел не было… Были разговоры, сцены… Уговоры были. С моей стороны, конечно. Предлагал бросить все и уехать.

— Ну и что?

— Сказала, что подумает.

— Как же тебе с Михайловым-то работать?

— Как полагается. Дело есть дело.

Вспомнился Рокотову разговор с Дорошиным года три назад. Грузный, басовитый ввалился тогда Павел Никифорович к нему в кабинет, схватился за телефонную трубку, выругал железнодорожного диспетчера за то, что не дает вагонов под руду, потребовал у Рокотова квасу:

— Слыхал я, что держишь у себя квасок… Угости.

И когда принесли жбан, вдруг сказал:

— А с михайловской женой штучки-дрючки кончай… Баловство это. Раньше зевать не следовало. А упустил — сиди и не рыпайся. Рвать людям жизнь — самое хреновое дело. Ишь, соблазнитель сыскался. Гляди.

Не то, что сказанное Дорошиным было тогда для Владимира откровением, вдруг осенившим его, нет, все по было миллион раз обдумано и взвешено, но не хватало в оценке его взаимоотношений с Жанной немного дорошинской насмешливости. Будто вот так взял и приколол его как подопытного кузнечика булавкой к доске для всеобщего обозрения: вот, дескать, ловкач, на ходу подметки рвет. И сразу ослабела степень трагичности во всей этой истории и будто оказалась она освещенной с другой, совершенно неожиданной стороны, и его роль, роль обиженного судьбой и обстоятельствами страдальца, который вправе ждать от всего остального человечества лишь состраданий и участия, вдруг оказалась совершенно иной. Будто кто-то показал ему, Рокотову, себя со стороны — и зрелище это было больше смешным, чем трагичным.

6
{"b":"254553","o":1}