ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Я поджидаю моего почтенного духовника, кустоса Зибинга, — сказала старуха.

— Все уселись на места, указанные госпожой Вернеке. В начале ужина все закусывали соленой рыбой и рассольником со специями, для возбуждения аппетита, и разговор не вязался. Но когда красная скатерть была снята с белой — на столе появились любимые блюда гостей: яйца в разных видах, сладости, печенья, аппетитно зажаренный гусь и барашек из миндаля и сахара — лучшее украшение стола, без которого праздничный обед был бы не полон, языки вдруг развязались.

Матроны принимались опять чесать языки насчет испорченности своих мужей; девицы стрекотали об упадке в модах, об этих противных черных и серых платьях и пряжках, башмачках и шапочках. Общее оживление за столом все усиливалось, под влиянием мускатного вина в маленьких серебряных стаканчиках, которыми усердно чокались гостьи, между тем как высокие кубики, за отсутствием мужчин, оставались только украшением стола.

Тяжелые, но в то же время быстрые шаги на лестнице прервали общий разговор, и за столом вдруг водворилась тишина. Все прислушивались. Шаги приближались, и в дверь прихожей постучалась рука, очевидно хорошо знакомая с этим домом. Анжела поспешила выйти и впустить гостя. Это был кустос святого Маврикия, но он имел такой вид, что дочь художника едва узнала его. Его лицо, всегда серьезное и спокойное, теперь горело гневным пламенем, его обыкновенно тихие, ясные глаза сверкали почти враждебно; голос дрожал от внутреннего волнения, когда он проговорил «добрый вечер», обращаясь к присутствующим.

Все оставили свои места и наперерыв предлагали ему каждая свой стул. Но он сел возле Анжелы и, жестом приглашая суетившихся дам успокоиться, сказал:

— Позвольте мне остаться здесь, дорогие дамы. Нет лучшего средства для того чтобы успокоить расходившееся сердце, как близость скромного, невинного ребенка. Мне же бальзам этот особенно нужен в настоящую минуту так как я с трудом владею собой от гнева, и мне бы хотелось подавить в себе это греховное чувство.

— Что случилось опять? — спрашивали друг друга вполголоса некоторые из присутствовавших. Но кустос хорошо расслышал этот вопрос и снова заговорил, все еще с раздражением в голосе:

— Грехи, сударыни грехи, принимающие все большие размеры. Да благословит Господь эту ночь и да простит тем, кто выбрал именно эту ночь, чтобы запятнать ее богохульством!

— Расскажите, расскажите нам, достопочтенный отец будьте добры!.. — воскликнули Мета и Тунекен.

— Ты услышишь сейчас то, о чем я предпочла молчать, — прошептала госпожа Книппердоллинг на ухо хозяйке «Роз».

— Я не сидел бы здесь за столом с вами, почтенные дамы, — начал Зибинг, — несмотря на ваше любезное приглашение… Благо тем, кто еще может жить с легким сердцем. Я не могу похвалиться таким спокойствием: давно уже грудь моя устала от вздохов, и я слишком ясно вижу впереди кровавое будущее, но… я, кроме того, чувствую и на себе вину, потому что я сам вырастил змею, которая теперь выпускает на нас свое жало.

После небольшой паузы, во время которой все затаили дыхание, кустос продолжал:

— Слушайте, что произошло со мной. Я раздавал причастие верующим, когда меня позвали к больному, который страстно желал меня видеть. Дом его находится сейчас за Людгеровскими воротами, возле мельницы; а так как уже начинало смеркаться, то я спешил, чтобы успеть вовремя вернуться в монастырь, прежде чем закроют ворота святого Сервациуса. Каково же было мое удивление, когда я увидел, что городские ворота охраняются двойной стражей, которая никого не пропускает! Солдаты и капитан Килиан не хотели меня слушать, так как они, по их словам, получили приказание от магистрата и цехов не дозволять никому выходить из города. На вопрос, почему последовал такой приказ, они ответили мне только презрительным смехом. Тот же ответ я получил у ворот святого Сервациуса и у калитки святого Морица. Озадаченный этим, я вернулся в город. Здесь, на одной из улиц, я встретил Каспара Иудефельда, и он в коротких словах сообщил мне, что сегодня прибыл в город вестник Тельгтэ с посланием от сословий к магистрату и старшинам гильдий, но его противозаконно задержали и решили отправить вооруженный отряд в Тельгтэ, с целью захватить в плен епископа вместе с высшими духовными лицами и рыцарями, и таким образом вполне облегчить свободу действий бунтовщикам и зачинщикам. Духовенство собора, пощаженного до сих пор еретиками, опасаясь нового взрыва страстей, заперлось в своих домах, внутри соборной ограды. Я не мог проникнуть туда и пришел к вам искать убежища на ночь…

— О, ужас! О, злодеи! — воскликнули женщины со слезами.

Кустос продолжал:

— Любопытное зрелище представилось мне, когда я приближался к вашей гостинице! Все зачинщики беспорядков собираются толпами на улицах, с фонарями и смоляными факелами. Там они все — сумасшедший Книппердоллинг, буйный Керкеринг, Тилан, этот одноглазый великан, и Нохлеус, опасный стрелок; все они суетятся и мечутся там. Роттман, во главе своей шайки, проповедует на площади злодейский поход против епископа как богоугодное дело. Толпа мятежников, увидя при свете факелов мою пасторскую одежду, набросилась на меня с бранью и гнусными угрозами. В этом самом доме, под нами, внизу, в то время, как мы сидим здесь, кровожадный мясник Модерсон в пьяной компании, с оружием в руках, поносит епископа и клятвенно призывает смерть на голову его и всех служителей церкви.

Женщины громко выражали ему свое сочувствие и делили с ним страх за будущее. Жена Книппердоллинга вместе с дочерью поспешила домой. Мирное, праздничное торжество было окончательно разрушено. Зибинг продолжал с горестью:

— А наши между тем беспечно покоятся на своем ложе в Тельгтэ! И это я сам выпустил на свет дракона — это чудовище Роттмана: я вытащил его из праха, в котором он, может быть, пресмыкался бы безвредно для человечества.

Мета, радуясь в душе бурному течению событий, проговорила мрачным тоном:

— Правда, так будет. Но как несчастлив достопочтенный отец в своих воспитанниках! Сперва Роттман, а потом еще Ринальд…

Анжела при этих словах вспыхнула, как зарево, и отодвинула свой стул так, чтобы свет не падал на нее. Зибинг ответил на злое замечание:

— Да, по-видимому, то же можно сказать относительно Ринальда. Но Роттман — бешеный волк, а Ринальда я считаю заблудшей овцой. Раньше или позже, он поймет сам свою ошибку, тем более, что сама судьба послала ему несчастье, которое должно отрезвить его.

— Как? Что с ним случилось? — с живостью спросили в один голос хозяйка «Роз» и госпожа Дрейер.

— Жаль его; мне всегда нравился этот живой мальчик, — заговорила Тунекенс.

— И мне, — проговорила с тихим вздохом Елизавета, сосредоточенно глядя на свои белые руки.

Анжела не слышала этих слов и сидела, низко склонив голову, чтобы скрыть таким образом возраставшее волнение.

Кустос заговорил снова:

— Я передал ему, как вы знаете, его наследство, с тем, чтобы он не показывался больше мне на глаза. Я поступил слишком поспешно и как священник был вдвойне не прав. И вот юноша с кипучей головой кинулся в водоворот жизни, в погоне за своими мечтами и фантазиями. Я слышал, что он побывал в Англии и Голландии.

Вслед затем я потерял юношу совершенно из виду, и вот только теперь один мой духовный друг пишет мне из Нимвегена, что Ринальд там… Но в каком состоянии, в каком сообществе он там! Он примкнул к толпе сумасбродных фанатиков, что напоминают старинную секту хлыстов. Вы слышали, вероятно, что императорский наместник в Нидерландах, Георг фон Тейтенбург, заставил вернуться назад, к себе на родину, одну такую стаю саранчи, сброд язычников и перекрещенцев. Преследуя их, он захватил многих в плен и одних казнил…

— О, Боже милостивый! — с тоской воскликнула Елизавета.

— Другие еще покоятся в темных казематах. В числе последних и Ринальд пока еще находится в Нимвегене в цепях, и один Бог знает, какая участь ждет его.

Почтенный муж горестно закрыл глаза руками. Елизавета, напротив, вздохнула с облегчением. Анжела не в состоянии была более скрывать свои слезы и поспешно ушла в другую комнату, к окну. Остальные женщины заговорили все почти одновременно.

42
{"b":"254629","o":1}