ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Я бы отдал эти обе мои уже слабеющие руки за то, чтобы увидеть его здесь исправившимся и кающимся грешником! — воскликнул кустос с глубокой печалью, поднимая руки вверх.

Елизавета быстро встала с места со словами:

— Куда пропала Анжела?

— Она там, у открытого окна, — ответила госпожа Стальховен, входя. — Странная фантазия, — прибавила она, — высовываться на улицу в такую холодную ночь.

— Что ты здесь делаешь, голубка моя? — спросила Елизавета, подходя к Анжеле и обняв ее с сердечной добротой.

Но, прежде чем Анжела могла ответить на вопрос, необыкновенные события на улице заставили всех находившихся здесь женщин броситься к тому же окну, на балкон. На улице было светло, и с минуты на минуту появлялось все больше огней в окнах домов, по требованию совершавших обход стражников. Фонари и смоляные факелы прикреплялись всюду на столбах и кольях.

Служители магистрата, с серебряным городским гербом на груди и серебряной цепью вокруг руки, переходили от дома к дому, стуча в ворота и созывая граждан. Последние, извещенные уже раньше о ночной вылазке, спешили на улицу, вооруженные алебардами, секирами и огнестрельным оружием. Простой народ также собирался толпой, с топорами и ломами. Войсковой вахмистр, со своими верховыми спутниками, переезжал с места на место, отдавая приказания. Наемное городское войско проходило отдельными отрядами. За ними следовало несколько фур с орудиями, ядрами, порохом, досками и легкими лестницами. Все это движение совершалось без шума: не слышно было ни барабанов, ни колоколов, ни труб, квартальные вполголоса руководили движением, и вся разнокалиберная толпа вскоре двинулась по направлению к рынку.

Вслед затем вокруг водворилась прежняя тишина. Женщины и старики тщательно запирали входные двери, и временное оживление сменилось полным спокойствием.

— Должно быть, они теперь уже вышли из городских ворот, — сказала хозяйка «Роз». — Ты можешь спокойно идти домой, Анжела. Отец, наверное, ждет тебя, если не пришел за тобой сам.

Елизавета, которая жила неподалеку от рынка, предложила дочери художника проводить ее. Служанка с фонарем пошла вперед. Некоторое время подруги шли молча. Наконец Елизавета сказала:

— Какая ты счастливая! Дома ждет тебя отец, который боготворит тебя, а не грубый, упрямый, недовольный супруг. Ты еще пользуешься пока свободой — этим драгоценным благом на земле.

— Да, я вполне довольна моей жизнью с отцом, — ответила Анжела несколько рассеянно, — и ни с кем не желала бы поменяться. Но подумай: бабушка сегодня опять запела свою старую песню о моем замужестве.

— Слушайся ее во всем, если хочешь, но только не в этом, дитя мое! — настойчивым тоном сказала Елизавета. — Пусть мой пример послужит тебе уроком. Меня продали человеку, которого я никогда не любила; и я несу терновый венец, которому не позавидует ни один мученик. Да и все они хороши — наши мужчины, неуклюжие, как медведи, грубые вне дома и еще грубее дома у себя, развратные и корыстные, жадные и в то же время расточительные. Молодые люди в Мюнстере все никуда не годятся. Тот молодой человек из Брауншвейна, который сватался ко мне и который всегда был так изящно одет, напрасно просил у отца моей руки, а для меня стало безразлично, за кого ни выйти. Представь себе теперь только, что меня ожидает в будущем. Муж мой еще довольно молод, и если он не умрет по какой-либо счастливой случайности, как я об этом беспрестанно молю Бога, я должна терпеть еще сорок лет, может быть, те же муки и дурное обхождение. В конце концов, было бы лучше для меня умереть раньше, чем он, потому что, видишь ли, он, наверное, растратил уже все, и свое, и мое имущество, и, закрой он завтра глаза, мне останется только, как нищей вдове, положить ключи на его гроб и, с соломинкой в руке как с единственным наследством пойти просить милостыню.

— Я всей душой жалею о твоей участи, Елизавета: как прекрасен должен быть брак с любимым человеком!

При этих словах Анжелой овладело волнение. Но, к удивлению ее, Елизавета сказала, как бы в ответ на эти слова:

— Гм… и того молодого человека из Брауншвейга я также полюбила; он только больше мне нравился, чем грубый Гардервик. В сущности я еще вовсе не любила, — прибавила она сухо и с горечью.

— Неужели? Ты, Елизавета? — спросила Анжела с удивлением и вдруг замолчала, как бы опасаясь выдать себя.

— Нет, — повторила та. — Раз в жизни я мечтала о любви, но это была именно только мечта… Однако вот ты и дома, дитя мое. Заходи же ко мне. Не бойся встретить мужа, ты меня найдешь всегда одну, как только зазвонит вечерний колокол. И тогда муженек мой уж, наверное, в своем кабаке за вином и костями, он редко возвращается домой раньше полуночи.

И с желчным смехом Елизавета простилась со своей юной подругой, задумчиво вошедшей в дом и поднимавшейся теперь наверх по гулкой каменной лестнице.

Мастер Людгер ходил взад и вперед по комнате совершенно одетый, как бы готовый выйти. Он заговорил, обращаясь к дочери, с напускной строгостью:

— Ага! Мы наконец дома? Пир продолжался, черт возьми! Отец, бедняга, сидит дома один со своими заботами и страхами, а дочка пирует за сладким вином и пирожками в обществе благочестивых сподвижниц.

— Я бы не пошла, милый батюшка, если бы вы не разрешили сами; но если бы и вы захотели тоже пойти, вас бы так же приняли там, как желанного гостя.

— Желанного? Сохрани Бог! Богатая бабушка меня терпеть не может, оттого что у меня нет такого состояния, как у нее. Желанного? Черт возьми! Всему этому богатству и ханжеству будет скоро конец. Да, и конец будет ужасный!

— Конец? — повторила Анжела.

— Да, именно. Новое время наступает. Ты еще многое увидишь, ангел мой. Я опять узнал сегодня кое-что из верного источника. Совсем новая вера… Все, что есть лучшего из всех религий, соединится в одной новой. Новое правительство и, наконец, равномерное распределение богатств… Так нужно, и пришла пора. Черт возьми, если все это не будет именно так!

Анжела молчала, испуганная словами отца. Ей казалось, что отец выпил лишнее. Он продолжал между тем с воодушевлением, навеянным, однако, не винными парами.

— Помнишь ли ты, что говорил тогда Ринальд? Вот настоящий человек, душа моя: это — голова! О, он далеко пойдет…

— Он в Нимвегене, в цепях, — с горечью возразила Анжела.

— В цепях, говоришь ты? Это ничего не значит, дитя мое. Пусть даже они снимут с него голову — дело не изменится. Этот богемский поп[30]… забыл я его имя… его сожгли, но, черт возьми, тогда только и пошло дело в ход. Да, жаль, я не послушал тогда Ринальда: мне помешала моя дочка! Непременно надо было вернуться сюда ко дню рождения пробста, не так ли? А когда мы вернулись, вернее уже накануне, почтенный пробст и все каноники сбежали отсюда. А что, скажи пожалуйста, из этого следует? То, что у меня нет новых заказов. Останься я в Голландии, писал бы я там портреты торговцев сыром, и было бы много лучше. Но даже и удивительную голову портного не пришлось мне срисовать, черт возьми! С тех пор дела у нас все хуже и хуже. Могу сообщить тебе новость. В церквах не будет больше никаких изображений: все это — идолопоклонство, вздор и безумие! Художники могут заняться чем-нибудь другим. Кисти и краски надо бросить: я буду также участвовать в управлении, и это право, мне по душе. Но сперва я все-таки напишу один портрет, и то же самое изображение сделаю на дереве и на меди. Весь Мюнстер будет покупать его у меня.

— Чье же это, батюшка?

— Это будет портрет епископа, ангел мой. Завтра утром они приведут его сюда, этого доброго человека, так как сегодня ночью они возьмут его с постели. Увидишь тогда живое воплощение деспотизма и, знаешь ли, что еще? Помнишь ли эти трагические изображения королей, которые я показывал тебе в Лондоне, в Тауэре? Мелочь, черт возьми, в сравнении с этим! Я изображу его окованного цепями и рядом с ним посажу дьявола, напяливающего на него митру. Во всей немецкой земле люди будут драться из-за портрета, и весь доход от продажи его пойдет тебе в приданое.

вернуться

30

Тут имеется в виду Гус, сожженный как еретик на Констанском соборе, в 1415 году.

43
{"b":"254629","o":1}