ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Оно представляло себе бурю в виде безумной прекрасной кудесницы, а жалобные крики филина превращало в голоса привидений; оно считало упрямого Лютера за дьявольское наваждение и представляло грозного папу каким-то чудовищным Молохом; о живых князьях сочиняли сказки, а о мертвых королях и герцогах — разные предания. Так и тут воображение толпы вспыхнуло, как пламя, когда как с неба упала весть, что в Мюнстере воцарился на золотом троне новый король; что он называет себя правителем мира и пророчествует о подчинении своему скипетру всех земных царств.

Новый властелин говорил о своем Божественном призвании, и это придавало обману возвышенный характер в глазах далеких народов. Немцы любят идти в бой за Бога и истинную веру. Поэтому грамоты и сказания, исходившие из Мюнстера, потрясли вдоль и поперек тевтонскую землю. Казалось, будто связанный великан неистово ворочался, стараясь освободиться из гроба. Правда, цепи все крепче стягивали со всех сторон могучие члены исполина, но взоры всех немцев были устремлены на маленький Мюнстер как на внезапно открывшийся рай или волшебную страну. Кто утвердил там свой трон — Спаситель или Сатана? Что скрывалось за стенами Мюнстера — победа или гибель? Это покажет будущее. Но дни проходили без всякого решения. Избранный город, защищаемый горстью храбрых людей, стоял неприкосновенно, окруженный могучими военными силами, боявшимися подойти к его стенам. Порох и орудия доставлялись осаждающим сверху и снизу по Рейну. Наемные солдаты постоянно являлись в подкрепление войску, но пушки были как бы заколдованы: порох воспламенялся зря и бомбы не попадали в цель. В епископском лагере число малодушных людей все увеличивалось.

И когда нельзя было более скрывать бессилие осаждающих и геройский дух перекрещенцев, тогда не только в хижины поселян и в ратуши имперских городов, но и во многие придворные канцелярии и княжеские опочивальни стала закрадываться вера или опасение, что, пожалуй, и вправду Небо покровительствует новому Сиону и трубы тысячелетнего царства — не ложь.

Казалось, это убеждение овладело даже теми, чье влияние и счастье были затронуты более всего печальными смутами, вызванными перекрещенцами. В одном из выступов замка Вольбек находилась башня, отделенная от остальных покоев длинными сводчатыми коридорами; а в ней была тихая каморка, обставленная только самой скудной мебелью, без всяких лишних украшений. Эта пустая комната стала местопребыванием епископа. Вытянувшись на жесткой постели простого монаха, он лежал, как живое воплощение ужаснейшего горя. Безучастный ко всему, что происходило за стенами замка, почти не произнося ни слова, лежал он с утра до вечера, отдаваясь своему горю, устремив неподвижный взор в полутьму комнаты, куда даже не заглядывал веселый луч солнца.

Братья приходили утешать его, но он просил их уходить. Врач пришел испытать на страждущем свое искусство, епископ качал головой, отвергая всякую помощь.

Капитул собирался у него для совета, но его участие выразилось только словами: «Управляйте за меня, я одобряю заранее все ваши действия».

Когда приходили к нему войсковые начальники с докладом, тоскующий лев поднимался с надеждой во взоре, но вскоре он, горько улыбаясь, опускался снова на свое ложе. Начальники не приносили ни одной хорошей вести. Это мрачное настроение лишило графа Вальдека доверия со стороны его подчиненных и союзников. Многие из последних покинули его, но они плохо знали епископа. Дух такого сильного человека, хотя и подавленный страданиями, не мог сломиться, не попытавшись еще раз потрясти с новой силой небо и землю для достижения своей цели.

Неопровержимым доказательством того огня, какой горел в его груди, была жажда кровавых, бессердечных расправ над еретиками, которые попадались ему в руки.

Редко раздавался в пользу заблудших голос милосердия, достаточно сильный для того, чтобы проникнуть в сердце епископа. Однако же в одно прекрасное утро такой защитник стоял перед креслом Вальдека и спорил с его мрачным канцлером за жизнь одного из осужденных. Зибинг, человек миролюбивый, говорил:

— Милостивый господин, я могу подтвердить своим священническим словом, что осужденный вернулся в лоно церкви.

— Уже не раз случалось, — возражал канцлер, — что еретики, доведенные до крайности или изнуренные пытками, заточением и плохой пищей, отказывались от своего заблуждения для спасения своей жизни. Но дурные наклонности берут все-таки верх в конце концов. И разве не общее правило, что каждый приговоренный к смертной казни должен быть напутствуем, дабы он примирился с Богом прежде, чем исполнится над ним казнь? А ведь осужденного, если он раскаялся, ожидают, после минутного страдания, вечный мир и небесная радость.

— Вы забываете чистилище, господин доктор, — заметил Зибинг с насмешкой и обратился к епископу с последней просьбой о помиловании бедного Германа Рамерса.

Вальдек покачал головой и прибавил:

— Fiat justitia! Да исполнится приговор!

— Мой долг сказать вам, — возразил кротко священник, — что костры, на которых сжигают еретиков, поддерживают пламя восстания. Смерть синдика Вика, которого повесили только за то, что он любил шахматную игру, вызвала во многих местах горесть и отвращение. Не следует забывать, что бешеная собака опаснее всего, когда ее бьют.

Презрительно взглянув на говорившего, епископ пожал плечами. Канцлер воспользовался случаем, чтобы оборвать Зибинга.

— Сапожник, — сказал он, — должен знать свои колодки: попы не управляют государством.

— А разве в нашей именно стране епископ и правитель не совмещаются в одном и том же лице? — спросил Зибинг сухо. — Священник у нас — дерево, из которого духовенство вытачивает своего князя. И не всегда даже старые дворянские роды удерживали за собой трон Мюнстера: Людгер, знаменитый святой, и его мудрый преемник Эрпо были плебеями…

Вальдек прервал его с насмешкой:

— Князья имеют, однако, то преимущество, что они перескакивают через чистилище, которое прошли уже на земле. У вас чистые намерения, Зибинг: благодарю вас. А вы, мой верный канцлер, позаботьтесь, чтобы Рамерс как шпион был казнен еще до вечера.

Канцлер поклонился. Но Зибинг, простирая руки к епископу, проговорил, задыхаясь:

— У него жена и дети в этом зачумленном городе!

— Ну, что ж! Он был преданным слугой своего царя-портного: пусть его величество обеспечит вдову и сирот своего верного подданного.

— Мне удалось раскрыть ему глаза на все заблуждения, государь. Он понял, что Бокельсон злоупотреблял его доверчивостью, так как послал его в лагерь с письмом, предательским для Маттисена. Лжепророк рассчитывал на смерть Рамерса, выдавая этого человека.

Зибинг вдруг остановился: он заметил, как мрачно стало лицо епископа. Князь подал ему знак удалиться. Но так как на лестнице в это время послышался звук оружия, то канцлер тоже вышел. То был час, когда войсковые начальники собирались на совет. Они медленно входили. Лицо епископа, по обыкновению, прояснилось при виде своих полководцев, но также, по обыкновению, стало еще мрачнее, когда он ничего не прочитал на их лицах, кроме несчастья.

— Скорей только, ради Бога, скорей говорите! — сказал нетерпеливо князь с закрытыми глазами.

Суровый Штединк начал громко и резко:

— Дела под городом Мюнстером все в том же положении, государь. Враги зарылись в своих норах, мы преградили все выходы. План инженера Оферкампа подойти к городу подкопами потерпел неудачу, вследствие чего я приказал ему бросить все эти заграничные штуки. Между прочим, враги употребляют часто и небезуспешно проклятый турецкий способ — зажигать закопанный в землю порох, который, воспламеняясь, взрывает все, что находится вблизи. Взрывы анабаптистов всегда убивали много людей, подходящих близко к стенам города.

— Мои пушкари ничего не понимают, — сердился епископ. — Они давно могли бы взорвать этих еретиков так же, как и те уничтожают наши войска.

Штединк, сердито дергая себя за бороду, возразил:

— Вы, государь, вероятно, не знаете, что лучшие пушкари погибли на поле брани. У мюнстерцев стрелки промаха не дают. Нам слишком известны имена одноглазого Тилана да дерзкого Бернгарда Буксторпа, который ежедневно делает вылазки и не возвращается, пока не уложит нескольких наших и других солдат. Наш солдат уверен — если мне позволено будет говорить все — что нечистая сила помогает еретикам. Он не хочет больше идти в бой, так как не видит своего повелителя и не может рассчитывать на добычу: ведь его ждет веревка, если бедняга вздумает украсть поросенка, чтобы не умереть с голоду.

72
{"b":"254629","o":1}
ЛитМир: бестселлеры месяца
С неба упали три яблока
Чистый лист: Природа человека. Кто и почему отказывается признавать ее сегодня
Магазин путешествий Мастера Чэня
Будь моим отцом
Горечь войны
Сын лекаря. Переселение народов
Выход. Как превратить проблемы в возможности
Рецепт счастья
Я вас не звал!