ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Когда наконец рассеялась ночная тьма, уступая место кровавому солнечному шару, пораженному человеческому взору представилось впервые целиком страшное зрелище поля битвы и опустошения. Взад и вперед по Царству носилось множество лошадей без всадников. Равнина была усеяна оружием, трупами и разными обломками. Трава на окопах была покрыта кровавой росой, рвы наполнены кровью, смешанной с дождевой водой. Стены и ворота города были разбиты, сожжены, изломаны. На зубцах городских стен виднелись бледные, измученные жители; но свирепая радость и ликование светились на их лицах. Обагренными кровью мечами своими они делали угрожающие движения вслед неприятелю. А в лагере врага было так тихо, пустынно, что он казался вымершим. Вокруг города валялось более двух тысяч убитых, не считая раненых, из которых многие, благодаря темноте ночи, были унесены своими. Перекрещенцы же потеряли убитыми всего шестнадцать человек.

Глава IV. Царственный сват

Царь Иоанн провел всю эту ужасную ночь на площади, окруженный телохранителями и избранной кучкой молодых, слепо преданных ему ремесленников. Роттман все время читал молитвы, Петер Блуст возносил к небу свои жалобные мольбы, полные жажды мщения. Царицы, стоя на коленях перед Бокельсоном, били себя в грудь, рвали на себе волосы и пели псалмы, насколько это им позволяли их заплетающиеся от страха языки. Все находились под гнетом одной ужасной мысли: все были убеждены, что наступил их последний час. Молодые воины сидели в злобном молчании, скрежеща зубами от досады и гнева, что царь не разрешал им броситься вперед и принять участие в самом разгаре битвы. Ян понимал и разделял их отчаяние, но неспособен был разделить их мужество и презрение к смерти. Когда исход битвы был еще не определен и победа, как легкомысленная кокетка, склонялась то на ту, то на другую сторону, царем вдруг овладели такой страх и раскаяние, что будь он в открытом поле, он обратился бы в постыдное бегство. Но здесь, на Сионской площади, на глазах народа, который мысленно покончил уже все земные счеты, царь был вынужден сохранять спокойное выражение лица и казаться вполне уверенным в победе. Улучив удобную минуту, он протянул стоявшему у его лошади шуту Гелькюперу отточенный кинжал и сказал:

— Брат мой, как только неприятели возьмут город и проникнут на эту площадь, заколи меня этим кинжалом!

Вслед за такой робкой просьбой, он громким голосом отдал приказание:

— Братья! Если злой дух победит, без всякого сострадания убейте всех царских жен, дабы они не попали в нечестивые руки!

Услышав такое варварское распоряжение, царицы потеряли всякое самообладание, полумертвые от страха лежали они на полу, ожидая дальнейших событий.

Когда же, с наступлением зари, приступ прекратился, доносившийся с поля битвы шум утих и один за другим являлись гонцы с известием о победе, повелителю Сиона все дела представились совершенно в другом свете. Он уже не думал об опасности, не чувствовал епископских мечей у себя в груди: он снова вдохновенно говорил о своих пророчествах и о предсказанной им защите, ниспосланной самим Господом: он хвастался своим спокойствием в часы ужасного испытания. Стража и телохранители, освободившись от мучительной неизвестности и ожидания, отвечали ему громкими кликами:

— Да здравствует победоносный Иоанн Лейденский! Да здравствует наш храбрый царь!

Женщины, не чувствуя более холодных лезвий голландских топоров у своих голов, радостно возглашали хвалу, честь и благодарение своему повелителю. Только Елизавета и Дивара таили в глубине сердца тяжкую скорбь. Насколько Елизавета презирала тирана за его трусость, настолько же ненавидела его Дивара с того часа, как он, с такой жестокостью и легкомыслием, сделал ее жизнь игрой простого случая.

Царь сел на трон, чтобы пред лицом всего народа выслушать донесения возвращавшихся воинов и принять заслуженные им, по его мнению, приветствия и поздравления своих храбрых воинов.

Его окружала варварская свита — бледные женщины с распустившимися волосами, в роскошных нарядах, поблекших до неузнаваемости от ночной передряги и непогоды; слуги палача в красной одежде, с грязными топорами; заспанные рейтеры с развевающимися султанами, в промокших куртках, верхом на клячах с взъерошенной гривой, которые ржали, соскучившись по стойлу. Христофор Вальдек едва держался на ногах от голода и усталости; лишенный последней надежды, он со страхом ожидал, что Ян выместит на его жизни неудавшуюся попытку епископа. Жалкие лица членов думы и канцелярии, их растерзанная одежда и всклокоченная борода свидетельствовали о страхах мучительной ночи. Все это составляло жалкую, но удивительную картину.

Подобно тому, как после маскарада толпа переряженных разбегается, услышав великопостный звон, усталая от распутства и танцев и облитая вином из трактиров и водой из желобов высочайших домов, бродит по негостеприимным улицам, покуда ее внезапно не застает рассвет и не обнаруживает в ее дурацких лохмотьях всю наготу ее глупости — так сошлась толпа придворных и бойцов на площади. Но оборванный народ кричал: «Победа»! Изможденные лица пели торжественные гимны. Пестрая толпа ликовала так неистово, как будто Сион уже покорил весь земной шар; возвращавшиеся наездники размахивали зелеными ветвями как победители. Правда, храбрецы были ранены и окровавлены; но они смеялись над своими ранами; их одежда висела лохмотьями; но их зазубренное оружие изрубило в куски неприятельский череп. Они не чувствовали голода; они насытились битвой; они не чувствовали жажды; они напились крови епископских солдат. И когда царь хвалил и поздравлял их своими восхищенными устами, они отвечали ему победными песнями и восторженными кликами с таким хвастовством и обожанием, величанием и раболепством, как некогда римские преторианцы, кричавшие своему солдатскому императору: «Царствуй долго и сделай нас, наконец, свободными! Победа была неизбежна, но ты обязан ею нам! Бог был с тобою и явил свидетельство твоего посланничества! Будь почитаем и счастлив, но пусть настанут дни золотого царства, а то мы не будем тебе верить!» Таковы были возгласы героев. Царь ласково раскланивался перед ранеными, перед иступленным оружием и развевающимися ветвями, перед гордым приветствием храбрецов.

Тем временем к трону приближались носилки с трупами шестнадцати воинов, несомые друзьями, знакомыми и верными слугами покойных. Вероотступник Гергард Мюнстер поплатился жизнью за свою измену; труп его несли в первой очереди. Далее следовало тело хромого Нохлеуса. Неприятельская бомба разнесла вдребезги как самого несчастного стрелка, так и дерево, на котором он искал спасение. Кроме них пали в битве еще Шлипперт фон Бекем, труп которого нашли посреди тринадцати трупов, сраженных им неприятелей, Августин Торрентин и старый Вандшенерер, павший рядом под ударами неприятельских секир.

Елизавета пристально и спокойно смотрела на это зрелище, молча, со взором полным упрека. Остальные одиннадцать убитых были неизвестные пришельцы, которых не помнил никто из граждан. Тем не менее, царь благословил, вместе с другими, и эти трупы неизвестных бойцов, называя их воинами Христа Спасителя. Затем Бокельсон приказал привести из темницы Книппердоллинга.

Народ, буквально сгорая от любопытства узнать, что царь решил предпринять против непокорного бунтовщика, шумно толпился по улицам, оживленно споря, кто за Бокельсона, кто за городского старосту. И никто не замечал кучки пленных, которых как раз в это время воины, под предводительством Редекера, вели в город, чтобы представить их царю. Бывший цеховой староста Редекер во главе конного отряда предпринял смелую вылазку и со шпагой в руке преследовал епископские войска вплоть до их лагеря. Ему удалось захватить даже часть палаток. В хижине одного из профосов[53] несколько связанных женщин и детей молили о пощаде. Редекер взял их с собой в город как наглядное доказательство своего геройского подвига.

вернуться

53

Профос (от лат. praepositus — высокопоставленный) означал в войсках чиновника, заправлявшего полковой полицией.

87
{"b":"254629","o":1}