ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Руки мыл? Родительский опыт великих психологов
AC/DC. В аду мне нравится больше. Биография группы от Мика Уолла
Братство обмана
Большая книга головоломок, задач и фокусов
Очарование женственности
Рыба и морепродукты. Закуски, супы, основные блюда и соусы
Реквием по мечте
Девушка, которую ты покинул
Меланхолия сопротивления
A
A
7

В следующем семестре они сразу сблизились.

— Холл, представляете, я на каникулах чуть вам письмом не разродился, — с ходу завязал разговор Дарем.

— Да-а?

— Но так развез, что самому противно стало. Да и вообще несладко мне там пришлось.

Не уловив в его голосе особой серьезности, Морис спросил:

— А что случилось? Пересолили рождественский пудинг?

Тут же выяснилось, что со своей шуткой он попал в точку — в семье разразился крупный скандал.

— Мне бы хотелось знать ваше мнение — если от моего рассказа вы не умрете со скуки.

— Давайте, я слушаю, — подбодрил его Морис.

— Мы сцепились по вопросу о религии.

В эту минуту в комнату вошел Чэпмен.

— Извини, нам нужно кое-что обсудить, — остановил его Морис.

Чэпмен ретировался.

— Зачем вы его выставили, мою дребедень в любое время можно выслушать, — запротестовал Дарем. Но стал рассказывать с воодушевлением. — Холл, не хочу вам морочить голову своими верованиями, вернее, их отсутствием, но для полной ясности надо сказать, что я не сторонник общепринятой религии. Я не христианин.

К подобной позиции Морис относился неодобрительно; участвуя в прошлом семестре в дебатах на эту тему, он сказал: если уж у тебя есть сомнения, держи их при себе — пожалей окружающих. Но сейчас он лишь заметил Дарему: вопрос этот сложный, у него много граней.

— Я знаю, дело не в этом. Тут и обсуждать нечего. — Дарем помолчал, глядя на огонь в камине. — Дело в том, как к этому отнеслась моя матушка. Я признался ей полгода назад, летом, и она восприняла мои слова вполне спокойно. Отпустила какую-то глупую шутку, как обычно, только и всего. Поговорили и забыли. Я был ей за такую забывчивость очень благодарен, ведь на меня это давило многие годы. Я не верил в Бога с детства, нашел для себя кое-что получше. Но когда познакомился с Рисли и его компанией, понял, что о своих взглядах должен сказать вслух. Вы не знаете, как они носятся с религией — у них это прямо точка отсчета. Вот я и высказался. Мама никакого шума поднимать не стала, мол, доживешь до моих лет — поумнеешь. Я уехал довольный, с души будто камень свалился. А теперь вдруг заварилась каша.

— Почему?

— Почему? Из-за Рождества. Я не захотел причащаться. Причащаются ведь три раза в год…

— Да, знаю. Святое причастие.

— …в общем, под Рождество зашел об этом разговор. Я сказал, что никуда не пойду. Уж как только мама меня не обхаживала — совсем на нее не похоже, — прошу тебя, сынок, один раз, ради меня… потом рассердилась: тебе, мол, плевать на мою репутацию, как и на свою собственную. Как-никак мы — эсквайры, и соседи нас не поймут. А в конце сказала такое, что я не вытерпел. Я, оказывается, человек порочный. Я бы понял, скажи она это полгода назад, но сейчас! Зачем трогать святое понятие о пороке и добродетели? Чтобы заставить меня делать то, во что я не верю? Я сказал ей: я причащаюсь по-своему. И если пойду причащаться с тобой и сестрами, мои боги меня покарают! Наверное, я слегка перегнул палку.

Морис, не вполне понимая, спросил:

— Так вы пошли?

— Куда?

— В церковь.

Дарема всего передернуло, он вскочил на ноги. Потом закусил губу и заулыбался.

— Нет, Холл, не пошел. Я думал, что объяснил достаточно ясно.

— Извините… сядьте, пожалуйста. Я не хотел вас обидеть. Просто туго соображаю.

Дарем присел на корточки возле кресла Мориса.

— Вы Чэпмена давно знаете? — спросил он после паузы.

— В школе плюс здесь — пять лет.

— Понятно. — Он о чем-то задумался. — Дайте сигарету. Нет, свою, просто затянуться. Спасибо. — Морис решил было, что исповедь окончена, но, выпустив клуб дыма, Дарем продолжил: — Понимаете, я знаю, что у вас — мама и две сестры, точь-в-точь моя комбинация, и, пока мама меня чихвостила, я задался вопросом: как бы поступили на моем месте вы?

— Похоже, у вашей мамы с моей очень мало общего.

— Что вы имеете в виду?

— Меня мама вообще никогда не чихвостит.

— Спорить готов, вы никогда не давали ей повода — и никогда не дадите.

— В любом случае до ругани она не опустится.

— Женщине, Холл, в голову может взбрести что угодно. Меня матушка совсем доконала. Из-за этого кошки на душе скребут, и мне нужен ваш совет.

— Все образуется, она пойдет на мировую.

— Именно, дорогой мой, она пойдет — а мне что делать? Притворяться, будто все в порядке? У меня после этого скандала будто вся жизнь перевернулась. Я еще раньше сказал себе: врать не буду. А она… только о ней подумаю — тошнота к горлу подступает. Ну вот, теперь вы знаете то, чего не знает ни один человек в мире.

Морис сжал кулак и легонько стукнул Дарема по голове.

— Да, тяжело, — хмыкнул он.

— А у вас дома как дела обстоят? Расскажите.

— Да нечего особенно рассказывать. Живем — и все.

— Везет некоторым.

— Не знаю, везет или нет. Дарем, а вы меня не разыгрываете? Ваши каникулы и вправду превратились в кошмар?

— Чистый ад, кошмарнее не бывает.

Морис разжал кулак и захватил горсть волос.

— Эй, больно! — фыркнул Дарем.

— А что насчет Святого причастия сказали ваши сестры?

— Одна из них замужем за священ… Э-эй, больно, говорю!

— Чистый ад, да?

— Холл, вот не знал, что вы такой любитель подурачиться! — Он схватил Мориса за руку. — А другая обручена с Арчибалдом Лондоном, эсквайром… Ой! Ну-ка! Хватит, а то я сейчас уйду.

Он завалился на пол и очутился у Мориса между колен.

— Ну, что же не уходите?

— Не могу.

Поиграть с Даремом он позволил себе впервые. Религия и родственники отошли на второй план — он закатал Дарема в каминный коврик и стал натягивать ему на голову корзинку для бумаг. На шум прибежал Фетерстонхоу и взялся помогать Морису. После этого на долгое время их общение свелось к возне и взаимным подначкам, причем Дарем дурачился с неменьшим удовольствием, чем Морис. Стоило им встретиться — а встречались они везде, — они начинали пихаться, бодаться и втягивать в эти петушиные бои других. Наконец Дарему это надоело. Физически он был послабее, и иногда ему как следует доставалось, а уж про стулья в его комнате и говорить нечего — почти все они охромели. Перемену в Дареме Морис почувствовал мгновенно. Сидевший в нем резвый теленок сразу успокоился, зато свои отношения они стали выставлять напоказ. Ходили держась за руки или обняв друг друга за плечи. Сидели почти всегда в одном положении — Морис в кресле, а Дарем на полу, примостившись подле ног Мориса. В мире их друзей ничего необыкновенного в этом не было. Иногда Морис поглаживал Дарема по голове.

Вообще их горизонты заметно расширились. Морис, например, в этот весенний триместр стал богословом. Нельзя сказать, что это было чистое очковтирательство. Он искренне считал себя верующим и по-настоящему огорчался, когда критиковали то, с чем он свыкся, — подобные огорчения у среднего класса выдаются за веру. Но вера едва ли бывает пассивной. Поэтому он и не ощущал никакой моральной подпитки, не чувствовал, что как-то шире воспринимает мир. Вера его оживала лишь в ответ на выпад оппозиции, отдавалась болью, как никому не нужный нерв. Эти нервы — божественные нервы — давали о себе знать дома, хотя ни Библия, ни молитвенник, ни причастие, ни христианская этика не находили подлинного отклика в душах таких «верующих». «Как можно?» — восклицали они, когда какая-то из этих святынь подвергалась критике, и вступали в общества сторонников религии. Например, незадолго до смерти отец Мориса стал одним из столпов такого общества. Вообще в неверии было много такого, чему Морис не мог не воспротивиться.

Но сейчас… Он был охвачен сильнейшим желанием поразить Дарема. Хотел показать другу, что его достоинства не ограничиваются грубой силой, и там, где его расчетливый отец предпочел бы промолчать, Морис заставлял себя говорить и говорить. «Думаешь, мне и сказать нечего, да? Представь себе, что есть». Часто Дарем не удостаивал его тирады ответом, и Мориса охватывал ужас — неужели Дарем ускользает от него? Кто-то в разговоре обронил: «Пока Дарему с тобой интересно, все хорошо, а станет чуть скучно — ты ему больше не нужен». Морис знал, что он середнячок, и боялся: будет много говорить, результат получится обратным желаемому. Но остановить себя не мог. Жажда быть замеченным подминала под себя другие чувства, и он говорил без устали.

43
{"b":"254644","o":1}