ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Это смело с его стороны — обращаться к ней на «ты». Она все-таки взрослая женщина, примадонна, а он просто маленький мальчик.

— Правда? Ты думаешь, я красивая? — Похоже, она польщена. — Ты сирота, верно?

— Да… Амелия.

Она смущенно краснеет.

— Как странно. Иногда мне кажется, что ты гораздо старше. Почти как… зрелый мужчина. Почему так, интересно. — Она легонько сдвигает руку, и платье опять ползет с плеч, почти обнажая грудь. Полные груди подрагивают в такт неровному сбивчивому дыханию. От них веет теплом. Он слышит, как бьется ее сердце. Она говорит: — Это, наверное, потому, что ты вырос один, без тепла и любви.

— Ты даже не знаешь, как это верно.

Он кривит губы в подобие улыбки. Они оба молчат, но он слышит, как бьется ее сердце. Он ее любит, по-своему. Не так, как мужчина-смертный любит женщину. У его рола свои пути. Он ее любит, да. Но он в теле незрелого мальчика, а способность к физической любви он утратил еще до того, как стал неумершим. Он знает, что ему никогда не познать ее как женщину. И все же — она откровенно флиртует с ним, с ребенком.

Она ласково гладит его по щеке. Она шепчет:

— Почему, Конрад? Почему меня тянет к тебе? Он пытается вобрать в себя холод, который липнет к нему, но она все равно чувствует что-то не то, и на мгновение ее рука замирает.

— Ты был на улице, Конрад? Ты замерз? Но там не так холодно… уже лето.

— Лето.

Голод бьется в такт ее пульсу.

— Почему эта фрау Штольц говорит, что ты зло? А, Конрад?

— Зло? А что есть зло?

Она наклоняется к нему, и ее черные волосы ложатся ему на лицо. Она меня любит, думает он. Она меня жалеет. Любовь и голод терзают его изнутри, и невозможно понять, что сильнее.

— То, что мы сейчас делаем, это зло. Это плохо, да? — говорит Амелия. — Сладострастная женщина и совсем юный мальчик. Что ты знаешь о жизни… хотя, извини. Ты знаешь. Ты вырос на улице.

— Я знаю, что такое секс, — говорит он решительно и принимается распускать шнуровку на корсаже ее костюма. — Но я ничего не могу.

Он не говорит ей, почему.

— Но есть и другие приятные вещи. — Она берет его холодную руку и кладет себе под платье. На упругий живот. Он с изумлением трогает пальцами теплую влажную плоть ее женского естества… там кровь, и его рука дрожит. Амелию тоже бьет дрожь — наслаждения и ужаса…

— Можно я там полижу? Как котенок?

— Я не знаю… я и не думала, что ты такой… искушённый… — Но она не противится, когда он опускается на колени и зарывается лицом туда. Поначалу его язык серебристо-прохладный. Но быстро теплеет от темной крови. — Ты мой маленький вампир, — говорит она с чувством.

— Да, я вампир.

Она, конечно, ему не верит. Его проворный язык проникает все глубже и глубже. Он пьет ее менструальную кровь, и особый жар этой густой лунной крови бьет по его мертвым чувствам струями огня… в исступлении он теснее сжимает ее в объятиях. Он сам не заметил, как поцарапал ее под одной из подмышек. Дурманящий запах сводит его с ума. Такой обольстительный… Он поднимает голову, целует ее в пупок, щекочет ей грудь кончиком носа. Его ласки — как зыбкий щекочущий холодок. Он находит губами ранку и пьет кровь, напоминая себе, что нельзя выпускать клыки, нельзя делать ей больно… нужно ее уберечь от последнего безысходного холода. Она смотрит на него с притворной робостью — на ребенка, прильнувшего к ее груди, — бесстыдная мадонна с младенцем. Она не может не видеть, что его белки налиты кровью… алый туман насыщения… но она не говорит ни слова. Ей приятно, и странно, и стыдно… она содрогается в судорогах оргазма. Он благодарен ей за то, что она — может быть, не желая признаться себе, что ею движет одно только чувственное влечение — не попыталась дотронуться до его пениса. Он не хочет, чтобы она узнала о его увечье. Нет. Ему хочется только… любви. Да, наверное, это хрупкое мимолетное пересечение путей двух разных и чуждых друг другу созданий можно назвать любовью.

Она задремала, убаюканная ритмом его странных ласк, сонная от потери крови. Я не должен ее убивать, говорит он себе. Не должен.

Он с сожалением отрывается от нее. Смотрит в зеркало и видит тень тени над бледным телом спящей Амелии Ротштейн.

Он прикрывает ее костюмом и начисто вылизывает ранку у нес па боку.

Потом он тихонько выходит из гримерной. Пробирается к задней двери по лабиринту сумрачных коридоров. Выходит наружу — на Заккербротгассе, в переулочек на задах театра.

На улице уже темно. А у дверей его поджидает фрау Штольц. Как обычно, вся в черном. Лицо прикрыто вуалькой.

— Где ты был, мальчик? — хмурится она. — И зачем ты свалился на мою голову?! Что ты там делал, ведьминский ты ребенок? Одни от тебя несчастья…

Он лишь улыбается. Молча.

Она говорит:

— У тебя кровь на губах, Конрад! Что ты там делал, ужасный ребенок?

12

потерянная девчонка

Руди, сейчас пять утра! Уже светает! Нам обязательно надо ехать за город, на этот твой пляж?!

Вам надо это увидеть.

Что увидеть?

Сейчас, мастер Тимоти, сейчас мы приедем на место и вы все увидите сами.

Тогда не гони. Мы сюда не так часто ездим.

Да.

Смотри, какой-то павильон. На пирсе, прямо над водой. Похоже, там сильный ветер. Мне обязательно выходить из машины?

Нет, мастер Тимоти. Не обязательно. Мы просто подъедем поближе и вы на это посмотрите.

Ты на песок выезжаешь!

Вон там. Видите?

Какие-то столбики или палки торчат из песка. Прилив к ним почти подобрался, скоро совсем зальет. Какие-то маски резиновые на них… Детишки, наверное, развлекаются.

Посмотрите внимательнее. Я подъеду поближе.

Это не маски!

Головы. Человеческие.

Такие все бледные, сморщенные, как будто из них высосали всю кровь… кровь капает на песок… шеи обернуты водорослями. Они свисают, как ленты на майском шесте… какой кошмар. Руди, ты знаешь, что это не я. Я бы такого не сделал.

Я знаю. Но ведь кто-то же это сделал. И, кстати, не в первый раз.

Ты уже видел такое?

Сам не видел. Но читал в газетах. Когда я соглашался поступить к вам на службу… я не думал, что будут еще и другие, Тимми.

Когда ты меня называешь Тимми, а не мастером Тимоти, Руди, я знаю, что ты настроен серьезно. Так кто это сделал?

Вы знаете.

У всех водоросли во рту, соленые ароматы моря… у некоторых вырваны глаза, но глазницы благопристойно прикрыты ракушками… вон у того в волосах копошится краб… а у того все лицо в корке из крови и песка, как будто в каком-то кошмарном гриме… всего пять голов… и все вроде бы молодые люди. Из тех, кто все лето проводит на пляжах и вообще ничего не делает. А где тела, интересно?

Похоронены, я так думаю. Изувечены так, что вообще не узнаешь. Одного нашли в Венеции на прошлой неделе. Второго — вчера на Редондо-Бич. Она любит море… и даже, наверное, воображает, что умерла в море. Она поэтому и охотится на побережье. Даже в смерти ее рассудок — болен. Но по-своему она художник. И эти кошмарные композиции — произведения ее искусства.

Лайза!

Даже в гробу к ней льнет море.

Надо ее остановить.

Это нетрудно. Она еще не поняла своей силы — ее можно убить колом в сердце.

Ты считаешь, я должен убить одного из своих?

Но она подвергает тебя опасности, Тимми! Тебя! Все, что мы создали… твой образ рок-звезды, этот дом, положение, которого мы добивались с Марией… она и нас подвергает опасности. И нас тоже. Вот эти головы в песке, ты посмотри на них. Посмотри. Сколько еще пройдет времени, пока не найдется зацепка, которая позволит связать эти убийства с конкретным домом в Сан-Фернандо — как вы сами-то думаете, мастер Тимоти?

По крайней мере, она отрезает головы. Она не создает других таких же, как мы.

И тем не менее…

Меры предосторожности. Надо принять меры предосторожности. Когда она сегодня вернется, насыпьте ей в гроб чеснока. Повесьте распятия на всех выходах. Она не умрет, но и выйти не сможет. Пусть пока посидит дома. Вы с Марией будете ее кормить от моих жертв… или можно будет достать донорской крови, в общем, что-нибудь мы придумаем. Конечно, это не решение проблемы. Но на какое-то время весь этот кошмар прекратится.

36
{"b":"25467","o":1}