ЛитМир - Электронная Библиотека

Но пошуметь, повторяю, любил.

Особенно щедр он был — по крайней мере, устно — на всевозможные «объявляю выговор», «увольняю» и тому подобное. Хотя и тут трудно сказать, чего в этих эскападах было больше — органической вспыльчивости характера или мотивов, так сказать, осознанно тактических («чтобы мышей ловить не перестали»).

...За несколько дней до пуска «Востока-1» Королев с утра явился в Монтажно-испытательный корпус космодрома, где собирался и испытывался корабль, и учинил очередной разнос ведущему конструктору космического корабля — человеку, в руках которого сосредоточивались все нити от множества взаимодействующих, накладывающихся друг на друга, пересекающихся работ по разработке чертежей, изготовлению и вот теперь уже подготовке корабля к пуску. Несколько лет спустя ведущий конструктор рассказал обо всем этом в интересной книжке своих воспоминаний «Первые ступени», на обложке которой стоит имя автора — Алексей Иванов. В дни подготовки к пуску первого «Востока» Алексей Иванов — будем и мы называть его так, — по моим наблюдениям, из Монтажно-испытательного корпуса вообще не уходил. Во всяком случае, в какое бы время суток я там ни появлялся, ведущий конструктор, внешне спокойный, деловитый и даже пытающийся (правда, с переменным успехом) симулировать неторопливый стиль работы, был на месте...

Итак, Королев учинил Иванову разнос, каковой закончил словами:

— Я вас увольняю! Все. Больше вы у нас не работаете. Подите к машинистке, продиктуйте ей приказ о том, что вы уволены, и принесите мне на подпись!

— Хорошо, Сергей Павлович, — миролюбиво ответил Иванов. И продолжал заниматься своими делами.

Часа через два или три Главный снова навалился на ведущего конструктора, уже за какое-то другое действительное или мнимое упущение:

— Идите к машинистке, напечатайте приказ: я вам объявляю строгий выговор!

Иванов посмотрел на Главного и невозмутимо ответил:

— Не имеете права.

От таких слов Сергей Павлович чуть не задохнулся:

— Что?!?! Я не имею права? Я?.. Почему же это, интересно бы знать?

— Очень просто: я не ваш сотрудник. Вы меня сегодня утром уволили.

Последовала долгая пауза.

Потом Королев вздохнул и жалобным, каким-то неожиданно тонким голосом сказал:

— Сукин ты сын... — и первым засмеялся.

И работа пошла дальше. До полета Гагарина оставалось пять дней.

* * *

Какая атмосфера господствовала в те дни на космодроме? Трудно охарактеризовать ее каким-то одним словом. Напряженная? Да, конечно, напряженная: люди работали, не жалея себя. Но не только это — и в первую очередь не это определяло их настроение, их внутренний тонус.

Торжественная? Безусловно, торжественная. Каждый ощущал приближение того, что издавна называется «Звездными часами человечества». Но и торжественность была какая-то неожиданная: если можно так выразиться, не столь парадная, сколько деловая.

Были споры, были взаимные претензии, многое было... И кроме всего прочего, был большой спрос на юмор, на шутку, на «подначку». Даже в положениях, окрашенных, казалось бы, эмоциями совсем иного характера.

Дня за два до полета первого «Востока» Королев вдруг принялся, не помню уж, по какому поводу, подробно и развернуто разъяснять Гагарину, насколько предусмотрены меры безопасности для любых случаев, какие только можно себе представить в космическом полете. Гагарин в течение всего этого достаточно продолжительного монолога так активно поддакивал и так старательно добавлял аргументы, подтверждающие правоту оратора, что тот, оценив комическую сторону ситуации, вдруг на полуслове прервал свою лекцию и совсем другим, разговорным тоном сказал:

— Я хотел его подбодрить, а выходит — он меня подбадривает.

На что Гагарин философски заметил:

— Наверно, мы оба подбадриваем друг друга.

Все кругом посмеялись, и, я думаю, этот смех был не менее полезен для дела, чем разбор еще доброго десятка возможных аварийных положений и предусмотренных для каждого из них средств обеспечения безопасности космонавта.

А известный авиационный врач и психолог Федор Дмитриевич Горбов, много сделавший для подготовки первых наших космонавтов, в таком ответственном документе, как предстартовая медицинская характеристика, счел нужным специально отметить: «Старший лейтенант Гагарин сохраняет присущее ему чувство юмора. Охотно шутит, а также воспринимает шутки окружающих...»

Оказывается, и это нужно человеку в космосе.

...А что, кстати, вообще будет нужно человеку в космосе?

Как он там будет себя чувствовать?

Не отразятся ли непривычные факторы космического полета — та же невесомость, например, — на его работоспособности?..

Точно ответить на эти и многие им подобные вопросы не мог на всем белом свете никто. А отсутствие точных ответов закономерно вызывает поток предположений — осторожных и смелых, правдоподобных и парадоксальных, робких и высказываемых весьма безапелляционно, — словом, всяких.

Были среди этого потока предположений и, скажем прямо, устрашающие. Дюссельдорфское издательство «Эгон», например, выпустило работу немецкого ученого Трёбста, в которой высказывалось опасение, что под действием «космического ужаса» (появился, как видите, и такой термин) космонавт утратит способность к разумным действиям, вследствие чего не только не сможет управлять системами корабля, но и причинит самому себе вред, вплоть до «самоуничтожения».

Правда, надо сказать, что среди советских ученых и инженеров — участников создания и пуска «Востока-1» — подобные крайние точки зрения хождения не имели. Насчет «самоуничтожения» речь не шла... Но при распределении функций между космонавтом и автоматическими устройствами космического корабля кое-кто из наших исследователей был явно склонен с большим доверием взирать на последние.

Конкретно эта позиция нашла вещественное отражение в том, что переход, в случае необходимости, от автоматического управления кораблем к ручному был намеренно обставлен дополнительными сложностями. Обнаружив отказ автоматики, космонавт должен был преодолеть специальный «логический ключ» — набрать на шестикнопочном пульте определенное трехзначное число (то есть нажать в заданной последовательности три оцифрованные кнопки из имеющихся шести) — и лишь после этого мог включить ручное управление, развернуть, пользуясь им, корабль в такое положение, чтобы сопло тормозной двигательной установки было направлено вперед, против хода, в нужный момент запустить ее и таким образом перевести корабль с режима орбитального полета в режим спуска. Несколько лет спустя каждый посетитель московской Выставки достижений народного хозяйства мог собственными глазами посмотреть кабину корабля «Восток» со всеми устройствами ручного управления спуском. И Гагарин, и его дублер Титов, как и вся первая шестерка будущих космонавтов, надежно освоили эту операцию на специальном стенде-тренажере, в чем я был уверен полностью, так как занимался с ними на этом тренажере сам.

Но за какую-нибудь неделю до полета «Востока-1», уже на космодроме, ситуация неожиданно осложнилась. Выяснилось, что, во избежание напрасного, не вызванного необходимостью включения космонавтом ручного управления, пресловутое магическое число — ключ к разблокировке этого управления — предполагалось в случае надобности... сообщить космонавту по радио. Все-таки витала незримая тень профессора Трёбста над кое-кем из нас!..

И загорелся жаркий бой!

Все, кто имел отношение к методической стороне предстоявшей работы, активно восстали против такого варианта.

— Давайте сравним, — говорили мы. — Что более вероятно: потеря человеком способности к разумным поступкам или элементарный отказ радиосвязи — какое-нибудь там непрохождение волн, например? Вспомните хотя бы летчика-истребителя! Тоже один, никого рядом нет, а, скажем, в ночном полете он и не видит ничего, кроме своей кабины. И ничего — справляется...

Королев эти соображения воспринял, без преувеличения, мгновенно. Он вообще был очень скор на то, чтобы понять точку зрения оппонента (хотя порой железно непробиваем на то, чтобы с ней согласиться), а тут, как выразились бы дипломаты, достижению взаимопонимания дополнительно способствовало авиационное прошлое Сергея Павловича.

19
{"b":"254701","o":1}