ЛитМир - Электронная Библиотека

Он взглянул на нее и несмело улыбнулся.

– Привет, Элли.

– Привет, Норт.

Она опустила полено и принялась зажигать лампы, стараясь не поворачиваться к нему спиной.

– Меня коснулась десница Божия, – сказал он чуть погодя. – Я больше уже никогда не умру. Он так сказал. Он обещал.

– Хорошо тебе, Норт.

Лучина выпала из ее дрожащей руки, и она наклонилась ее поднять.

– Я, знаешь, хочу прекратить жевать эту траву, – сказал он. – Как-то оно мне не в радость уже. Да и негоже, чтобы человек, кого коснулась десница Божия, жевал такую отраву.

– Ну так возьми и прекрати. Что тебе мешает?

Она вдруг озлобилась, и эта злоба помогла ей снова увидеть в нем человека, а не какое-то адское существо, чудом вызванное в мир живых. Перед ней был обычный мужик, пришибленный и забалдевший от травки, с видом пристыженным и виноватым. Она уже не боялась его.

– Меня ломает, – сказал он. – И мне ее хочется, травки. Я уже не могу остановиться. Элли, ты всегда была доброй ко мне… – Он вдруг заплакал. – Я даже уже не могу перестать ссать в штаны. Кто я? Что я?

Она подошла к его столику и замерла в нерешительности, не зная, что говорить.

– Он мог сделать так, чтобы я ее не хотел, – выдавил он сквозь слезы. – Он мог это сделать, если уж смог меня оживить. Я не жалуюсь, нет… Не хочу жаловаться… – Затравленно оглядевшись по сторонам, он прошептал: – Он грозился меня убить, если я стану жаловаться.

– Может быть, он пошутил. Кажется, чувство юмора у него есть. Пусть и своеобразное.

Норт достал из-за пазухи свой кисет и извлек пригоршню бес-травы. Она безотчетно ударила его по руке и, испугавшись, тут же отдернула руку.

– Я ничего не могу поделать, Элли. Я не могу… – Неуклюжим движением он опять запустил руку в кисет. Она могла бы его остановить, но не стала. Она отошла от него и вновь принялась зажигать лампы, уставшая до смерти, хотя вечер едва начался. Но в тот вечер никто не пришел – только старик Кеннерли, который все пропустил. Он как будто и не удивился, увидев Норта. Наверное, ему уже рассказали, что было. Он заказал пива, спросил, где Шеб, и облапал ее.

А чуть позже Норт подошел к ней и передал ей записку – сложенную бумажку в трясущейся руке. В руке, которая не должна была быть живой.

– Он просил передать тебе это. А я чуть не забыл. А если бы забыл, он бы вернулся и убил бы меня, это точно.

Бумага стоила дорого, и этот листок представлял собой немалую ценность, но ей не хотелось брать его в руки. Ей было противно его держать. Он был какой-то тяжелый – и страшный. На нем было написано:

Элис

– Откуда он знает, как меня звать? – спросила она у Норта, но тот лишь покачал головой.

Она развернула листок и прочла:

Тебе интересно узнать про Смерть. Я оставил ему слово. Это слово ДЕВЯТНАДЦАТЬ. Скажешь ему это слово, и его разум раскроется. Он расскажет тебе, что лежит там, за гранью. Расскажет тебе, что он видел.

Слово: ДЕВЯТНАДЦАТЬ.

Ты узнаешь, что хочешь знать.

Знание сведет тебя с ума…

Но когда-нибудь ты обязательно спросишь. Рано или поздно ты спросишь. Просто не сможешь удержаться.

Удачи!:)

Уолтер о'Мрак

PS: Слово: ДЕВЯТНАДЦАТЬ.

Ты постараешься это забыть, но когда-нибудь оно вырвется, это слово. Вырвется, как блевотина.

ДЕВЯТНАДЦАТЬ.

Да. Боже правый. Она знала, что так и будет. Оно уже дрожит на губах – это слово. Девятнадцать, скажет она. Норт, послушай: девятнадцать. И ей откроются тайны Смерти – мира за гранью жизни.

Рано или поздно ты спросишь.

Назавтра все было почти как всегда, разве что ребятишки не бегали по пятам за Нортом. А еще через день возобновились и улюлюканье, и издевки. Все вернулось на круги своя. Детишки собрали кукурузу, вырванную бурей, и через неделю после воскрешения Норта сожгли ее посреди главной улицы. Костер вспыхнул ярко и весело, и почти все завсегдатаи пивнушки вышли, пошатываясь, поглазеть. Они были похожи на первобытных людей, дивящихся на огонь. Их лица как будто плыли между пляшущими языками пламени и сиянием неба, как будто присыпанного ледяным крошевом. Наблюдая за ними, Элли вдруг ощутила пронзительную безысходность. Мрачные времена наступили в мире. Все распадалось на части. И больше нет никакого стержня, который удержал бы мир от распада. Где-то что-то пошатнулось, и когда оно упадет, все закончится. Она в жизни не видела океана. И уже никогда не увидит.

– Если бы я не боялась, – пробормотала она. – Если бы я не боялась, если бы я…

На звук ее голоса Норт поднял голову и улыбнулся. Пустой улыбкой – из самого ада. Но она очень боялась. Решимости у нее не было. Только барная стойка и шрам. И еще – слово. За плотно сомкнутыми губами. А что, если позвать его прямо сейчас, притянуть ближе к себе – несмотря на кошмарную вонь – и шепнуть ему на ухо… слово. Его глаза станут другими. Превратятся в глаза того – человека в черной сутане. И Норт расскажет ей о Стране Смерти, что лежит за пределами жизни земной и могильных червей.

Я никогда не скажу ему слово.

Но человек, который воскресил Норта и оставил для нее записку – оставил, словно заряженный револьвер, который она когда-нибудь поднесет к виску, – знал, как все будет.

Девятнадцать откроет тайну.

Девятнадцать и есть тайна.

Она вдруг поймала себя на том, что рассеянно водит пальцем по пиву, пролитому на стойке, выписывая ДЕВЯТНАДЦАТЬ, – и быстро вытерла мутную лужицу, когда заметила, что Норт наблюдает за ней.

Костер прогорел быстро. Ее клиенты вернулись в пивную. Она принялась методично вливать в себя виски «Стар» и к полуночи напилась вусмерть.

VIII

Она закончила свой рассказ и, поскольку стрелок ничего не сказал, решила, что он уснул, не дослушав. Она уже и сама начала засыпать, как вдруг он спросил:

– Это все?

– Да. Это все. Уже очень поздно.

– Гм… – Он свернул себе еще одну папироску.

– Не сори табаком у меня в кровати, – сказала она. Резче, чем ей бы хотелось.

– Не буду.

Опять тишина. Лишь огонек самокрутки мерцал в темноте.

– Утром ты уйдешь, – хмуро проговорила она.

– Наверное. Мне нельзя здесь оставаться. По-моему, он мне подстроил ловушку.

– А что, это число и вправду…

– Если хочешь сохранить рассудок, не произноси это слово при Норте, – сказал стрелок. – Вообще забудь его, если сможешь. Уговори себя, что после восемнадцати идет двадцать. Что половина от тридцати восьми – это семнадцать. Человек, подписавшийся Уолтер о'Мрак, он кто угодно, но только не лжец.

– Но…

– Когда тебе очень захочется, так что уже невтерпеж, поднимись к себе в комнату, спрячься под одеялом и повторяй это слово – кричи, если надо, – пока желание не пройдет.

– Но однажды случится так, что оно не пройдет.

Стрелок ничего не сказал: он знал, что она права. Это тоже была ловушка – страшная, безысходная. Если тебе скажут, что нельзя представлять свою маму голой, потому что иначе ты попадешь прямиком в ад (когда он был маленьким, кто-то из старших ребят именно это ему и сказал), ты обязательно сделаешь то, что нельзя. И почему? Потому что тебе не хочется представлять свою маму голой. Потому что тебе не хочется попасть в ад. Потому что если есть нож и рука, чтобы держать этот нож, когда-нибудь ты неизбежно возьмешь этот нож в руку. Потому что иначе ты просто сойдешь с ума. И ты возьмешь этот нож. Не потому что ты этого хочешь, а потому что, наоборот, не хочешь.

Когда-нибудь Элли обязательно позовет Норта и скажет ему это слово.

– Не уходи, – сказала она.

– Ладно, посмотрим.

Он повернулся на бок, спиной к ней, но она все равно успокоилась. Он останется. Пусть ненадолго, но все же останется. Она задремала.

Уже засыпая, она снова подумала о том, как странно Норт обратился к нему, как чудно он говорил. Она ни разу не видела, чтобы стрелок, ее новый любовник, выражал хоть какие-то чувства – ни до, ни после. Он молчал даже тогда, когда они занимались любовью, и лишь под конец его дыхание участилось и замерло на секунду. Он был точно какое-то существо из волшебной сказки или из мифа, существо незнакомое и опасное. Может быть, он исполняет желания? Наверное, да. Ее желание он исполнил. Завтра он не уйдет. Он останется. Хотя бы на время. И этого ей пока что достаточно – ей, несчастной сучке со шрамом. Завтра у нее будет время придумать второе желание и третье. Она уснула.

12
{"b":"254770","o":1}