ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Черт, – сказал он.

Наверху заплакал Гэдж.

– Прекрасно, – сказала она, тоже плача. – Ты и его разбудил. Спасибо за чудесное, тихое воскресное утро.

Он положил руку ей на плечо:

– Позволь мне спросить тебя кое о чем. Я ведь врач и знаю, что с любым живым существом может что-нибудь – именно что-нибудь – случиться. Ты хочешь объяснить ей все это, когда ее кот подхватит чумку или лейкемию – кошки ведь болеют лейкемией, ты это знаешь? Или когда его собьет машина? Ты хочешь этого, Рэчел?

– Пусти, – почти прошипела она. За ее сердитым голосом он чувствовал боль и неприкрытый страх. «Я не могу об этом говорить, и ты не можешь меня заставить», – словно говорили ее глаза. – Пусти, мне надо успокоить Гэджа, пока он не…

– Потому что что-нибудь может случиться, – закончил он. – Можешь ей не говорить об этом, добропорядочные люди никогда об этом не говорят; они просто зарывают – раз, и все! Но никогда не говорят об этом. Можешь привить ей этот комплекс.

– Я тебя ненавижу! – прокричала Рэчел, выбегая из кухни.

Луис остался сидеть, тупо глядя на рассыпанную муку.

10

Луис сидел у Крэндаллов и пил чай со льдом.

– Понимаете, – говорил он, – мысль о смерти слишком сильно действует на людей, и они предпочитают закрытые гробы, чтобы даже не видеть тех, кого они так любили при жизни… будто хотят их поскорее забыть.

– И в то же время они смотрят по телевизору все эти фильмы про то, – Джуд покосился на Норму и откашлялся, – что люди обычно делают за закрытыми дверями, – закончил он. – Удивительно, как меняются понятия у разных поколений, правда?

– Да, – сказал Луис. – Мне тоже так кажется.

– Мы жили в другое время, – сказал Джуд почти торжественно. – У нас были более близкие отношения со смертью. После Великой войны была эпидемия гриппа, и матери умирали вместе с детьми, и дети умирали от отсутствия медицинской помощи, а доктора еще казались какими-то волшебниками. Когда мы с Нормой были молоды, рак означал верную смерть. Да еще две войны, и убийства, и самоубийства…

Он помолчал немного.

– Мы знали, где друг, а где враг, – сказал он наконец. – Мой брат Пит умер от аппендицита в тысяча девятьсот двенадцатом году, когда президентом был Тафт. Ему было четырнадцать, и он играл в бейсбол лучше всех мальчишек в городе. Нет, в те дни смерть не изучали в колледже. Она просто приходила к вам в дом и садилась с вами ужинать, и вы могли чувствовать, как она колотит вас по жопе.

Норма на этот раз не ругала его, а только молча кивнула.

Луис встал:

– Нужно идти. Завтра тяжелый день.

– Да, завтра у тебя начнется свистопляска, – сказал Джуд, тоже вставая. Норма тоже попыталась встать, и Джуд протянул ей руку. Она поднялась с гримасой боли.

– Ночью было плохо? – спросил ее Луис.

– Да нет, не очень, – ответила она.

– Приложите что-нибудь теплое перед сном.

– Я знаю, – сказала Норма. – Я всегда так и делаю. И Луис… не бойтесь за Элли. Она сейчас будет слишком занята – новые друзья и все такое, чтобы много думать об этом месте. Может, она еще когда-нибудь сходит туда, поправит могилы или принесет цветы. Многие дети так делают. И ничего страшного в этом не будет.

«Если не узнает моя жена».

– Заходи завтра, расскажешь, как там работа, – сказал ему Джуд. – Сыграем в криббедж.

– Да, я тебя сначала напою, а потом оставлю в дураках.

– Док, – сказал Джуд с величайшей убежденностью. – Не таким шарлатанам, как ты, оставлять меня в дураках.

Еще смеясь, Луис пересек дорогу и в сумерках подошел к своему дому.

Рэчел спала с малышом, свернувшись калачиком вокруг него, словно оберегая. Он надеялся, что все обойдется, хотя из многих ссор и размолвок их супружеской жизни эта была хуже всех. Он чувствовал досаду и некоторую вину, хотел как-то исправить дело, но не знал как, не будучи уверен, что первый же его встречный шаг не наткнется на стену. Все ведь началось из-за сущего пустяка – легкий ветерок, раздутый фантазией до размеров урагана. Ее аргументы и страхи были ненамного разумнее, чем слезы Элли. Но он всей душой надеялся, что в их жизни будет не слишком много подобных размолвок, иначе их брак даст трещину, и то, о чем читал раньше только в письмах друзей («Я думаю, что лучше сказать тебе это, Лу, прежде чем ты услышишь от кого-нибудь другого: мы с Мэгги решили разойтись…») или в газетах, коснется и его самого.

Он неторопливо разделся и завел будильник на шесть утра. Потом он помыл голову, побрился и, прежде чем почистить зубы, проглотил таблетку – холодный чай Нормы вызвал у него изжогу. А может, не чай, а вид Рэчел, сжавшейся на своей стороне кровати?

Все было сделано, пора спать; он лег в постель… но не мог уснуть. Что-то мучило его. Последние два дня вновь и вновь прокручивались в его мозгу, пока он смотрел на мирно спавших Рэчел и Гэджа. «Ген. Паттон»… «Ханна, лучшая собака из всех живущих»… «Марта, наша любимая крольчиха»… Разъяренная Элли: «Не хочу, чтобы Черч умирал! Он не Бога! Пусть Бог заведет себе кота!»… Рэчел тоже в гневе: «Ты, как врач, должен знать»… Норма Крэндалл, говорящая: «И ничего страшного в этом не будет»… И Джуд с его поразительной уверенностью, голос из другого времени: «Садилась с вами ужинать, и вы могли чувствовать, как она колотит вас по жопе».

И этот голос заглушался голосом его матери, которая солгала ему насчет деторождения в четыре года, но сказала правду о смерти в двенадцать, когда его кузина Рути погибла при дурацком несчастном случае. Она разбилась с мальчишкой, который нашел ключи от отцовской машины, решил покатать ее, а потом обнаружил, что не знает, как остановиться. Сам мальчишка отделался небольшими царапинами, и это особенно потрясло дядю Карла. «Она не могла умереть», – заявил Луис, когда мать сказала ему об этом. Он слышал слова, но не понимал их смысла. «Что это значит – «умерла»? О чем ты говоришь?» Хотя отец Рути, дядя Карл, был могильщиком, Луис не мог представить, что он будет хоронить собственную дочь. В его потрясенном сознании этот вопрос почему-то казался самым важным и превращался в неразрешимую головоломку, вроде загадки: «Кто стрижет городского парикмахера?»

«Наверно, это сделает Донни Донахью, – ответила мать на его вопрос. Глаза ее были заплаканы, и она выглядела очень уставшей. – Он лучший приятель твоего дяди. О Луис… такая чудесная Рути… я не могу поверить, что она… помолись со мной, Луис. Помолись за Рути. Ты должен мне помочь».

Так они и стали на колени прямо на кухне, он и его мать, и молились, и эта молитва окончательно дала ему понять: если мать молит Всевышнего за душу Рути Крид, значит, ее тела уже нет. Перед его закрытыми глазами встал ужасный образ Рути, пришедшей на свое тринадцатилетие с глазами, вытекшими на щеки, с землей, налипшей на ее рыжие волосы, и этот образ вызвал у него приступ не только острого страха, но и не менее острой любви.

Он зарыдал в самом большом потрясении своей жизни: «Она не могла умереть! Мама, она не могла умереть – Я ЛЮБЛЮ ЕЕ!»

И ответ матери, ее ровный голос тоже навевали множество образов: мертвые поля под ноябрьским небом; увядшие лепестки розы, побуревшие по краям, высохшие лужи с пыльными водорослями.

«Она умерла, дорогой. Прости, но это так. Рути нет больше».

Луис содрогнулся, думая: «Смерть есть смерть – чего тебе еще?»

Внезапно Луис понял, что он забыл сделать, и встал среди ночи перед первым своим рабочим днем.

Он встал и прошел через холл в комнату Элли. Она мирно спала, с открытым ртом, одетая в голубую кукольную пижаму, из которой уже выросла. «Боже мой, Элли, – подумал он, – ты растешь, как трава». Черч лежал у нее в ногах, тоже умерший для мира. «Что за дурацкий каламбур!»

Внизу у телефона на стене висела доска объявлений, где они вывешивали, чтобы не забыть, разные записки, счета, квитанции и прочее. Наверху почерком Рэчел было написано: «Откладывать все возможно дольше». Луис взял телефонную книгу, отыскал номер и записал его на доске. Под номером он написал: «Квентин Л. Джоландер, ветеринар – позвонить насчет Черча – если он не кастрирует животных, пусть порекомендует кого-нибудь».

10
{"b":"254772","o":1}