ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Служу Престолу и Отечеству
Девушка по имени Москва
Гномка в помощь, или Ося из Ллося
Знаки ночи
Рунный маг
Тайная опора. Привязанность в жизни ребенка
Острые предметы
Дорога домой
Изобретение науки. Новая история научной революции

Родольф провел в Женеве всю зиму. Она промелькнула, словно один день. С приходом весны наш влюбленный, несмотря на наслаждение, доставляемое ему обществом молодой, веселой, умной, превосходно образованной женщины, начал испытывать жестокие страдания, хотя мужественно переносил их. Но все же они отражались на его лице, проглядывали в его обращении и разговоре, быть может, потому, что Франческа, как ему казалось, не разделяла этих мук. Иногда его раздражало ее восхитительное спокойствие: подобно англичанкам, она считала вопросом самолюбия, чтобы ее лицо оставалось непроницаемым, как будто бросая своей безмятежностью вызов любви. Родольфу хотелось бы своими глазами видеть волнение Франчески, и он обвинял ее в бесчувственности, веря предрассудку, приписывающему итальянкам лихорадочную экспансивность.

— Я римлянка, — важно ответила ему однажды Франческа, приняв всерьез несколько шуток, отпущенных Родольфом по этому поводу.

Ответ был сделан серьезным тоном, но с оттенком едкой иронии, приведшей Родольфа в трепет.

Наступил май, распускалась молодая листва, солнце иногда светило по-летнему. Оба влюбленных стояли, облокотившись на каменную балюстраду; там, где край террасы спускался отвесно к озеру, балюстрада заканчивалась лестницей, по которой обычно сходили вниз, чтобы сесть в лодку. От подобной же пристани, видневшейся у соседней виллы, отделился похожий на лебедь ялик с разноцветным шатром, вымпелом и пунцовым тентом в виде балдахина. Под ним на красных подушках небрежно сидела красивая дама с цветами в волосах. С нею был молодой человек, одетый по-матросски; он греб с тем большей грациозностью, что дама не отрывалась от него взглядом.

— Они счастливы! — промолвил Родольф с горечью. — Клара Бургундская, последняя представительница единственного рода, могущего соперничать с родом французских королей…

— О, она принадлежит к побочной ветви, да еще по женской линии…

— Все-таки она виконтесса де Босеан, и она не побоялась…

— Не побоялась уединиться с Гастоном де Нюэйль в глуши, — подхватила дочь князя Колонна. — Но она француженка, а я итальянка!

Франческа отошла от балюстрады, оставив Родольфа, и удалилась на другой конец террасы, откуда открывалась обширная гладь озера. Видя, как медленно она идет, Родольф понял, что причинил боль этой женщине, чистосердечной и умной, гордой и скромной в одно и то же время. Встревоженный, он последовал за Франческой; та сделала ему знак, чтобы он оставил ее одну, но Родольф не обратил на это внимания и, подойдя, увидел, что она вытирает слезы. Плакать при таком твердом характере!

— Франческа, — сказал он, взяв ее за руку, — неужели я чем-нибудь обидел тебя?

Она промолчала, высвободила руку, комкавшую вышитый платок, и снова вытерла глаза.

— Прости! — повторил Родольф и в горячем порыве стал целовать ее глаза, осушая слезы поцелуями.

Франческа была так сильно расстроена, что не заметила этого порыва страсти. Приняв это за разрешение, Родольф набрался смелости, обнял итальянку за талию, привлек к себе и поцеловал в губы; но она освободилась движением, полным оскорбленного целомудрия, отошла на несколько шагов и сказала, глядя на него без гнева, но решительно:

— Уезжайте сегодня же вечером, мы увидимся только в Неаполе.

Несмотря на всю суровость этого приказания, оно было безропотно выполнено, ибо такова была воля Франчески.

Вернувшись в Париж, Родольф получил портрет княгини Гандольфини, кисти Шиммера, написанный со свойственным этому художнику искусством. Отправляясь в Италию, Шиммер проезжал через Женеву; Родольф, зная, что он наотрез отказался написать портреты нескольких дам, не мог себе представить, как это князю, при всем его желании иметь портрет жены, удалось победить упрямство знаменитого живописца. Оказалось, последнего пленила Франческа и добилась (что граничило с чудом) даже двух портретов: оригинала — для Родольфа и копии — для Эмилио. Об этом ему рассказывали в прелестном и нежном письме, где Франческа вознаграждала себя за сдержанность, к которой до сих пор ее принуждала необходимость соблюдать приличия. Так завязалась переписка между Родольфом и Франческой, длящаяся до сих пор, единственная отрада, какую они позволяли себе.

Родольф, исполненный честолюбия (оправдываемого, впрочем, любовью), тотчас же принялся за дело. Прежде всего он решил разбогатеть и отважился на рискованную затею, вложив в нее все свои деньги и силы; но его молодая неопытность была побеждена обманом. На это широко задуманное дело ушло три года, поглотивших много усилий и бодрости.

В то самое время, когда Родольф потерпел неудачу, министерство Виллеля пало. Тотчас же неутомимый влюбленный решил добиваться на политической арене того, чего ему не удалось достичь в области промышленности. Но прежде, чем вступить на новое, бурное поприще, он отправился, страдая и томясь, в Неаполь, чтобы залечить раны и почерпнуть новое мужество. При восшествии на престол нового короля князь и княгиня Гандольфини были призваны ко двору и восстановлены во всех правах. Дни, проведенные в Неаполе, были для Родольфа сладостным отдыхом среди борьбы; он прожил три месяца на вилле Гандольфини, вновь лелеемый надеждами.

Затем Родольф снова принялся добиваться успеха. Уже его таланты были отмечены, уже готовы были осуществиться честолюбивые мечты, уже ему был обещан важный пост в награду за преданность и оказанные услуги, как разразилась гроза 1830 года, и его корабль опять потерпел крушение…

Бог и любимая женщина были свидетелями мужественных усилий, смелых попыток одаренного молодого человека, которому до сих пор не хватало лишь удачи, столь часто выпадающей на долю дураков! Но неутомимый борец вновь бросается в схватку, поддерживаемый любовью, ободряемый дружеским взглядом, уповая на верное сердце любимой женщины…

Влюбленные, молитесь за него!

Розали с жадностью проглотила этот рассказ; щеки ее пылали, она горела, как в лихорадке, и чуть не плакала от боли. Эта повесть, отразившая модное тогда литературное течение, была первой вещью в этом роде, прочитанной Розали. В ней изображалась любовь рукой хоть не мастера, но, по крайней мере, человека, делившегося, видимо, собственными переживаниями; искренность рассказа, правда, написанного неумело, не могла не тронуть еще девственную дату. Но не в этом была причина ее волнения, лихорадки и слез: Розали ревновала к Фрайческе Колонна. Мадемуазель де Ватвиль не сомневалась в правдивости повествования, полного поэзии. Альбер хотел доставить себе удовольствие, поведав о возникновении своей любви; при этом он, разумеется, изменил имена, а может быть, и места действия. Девушку охватило непреодолимое любопытство. Да и какая другая женщина не захотела бы в ее положении узнать настоящее имя соперницы? Ведь Розали полюбила!

Читая эти страницы, заразившие ее страстью, она произнесла торжественные слова: «Я люблю!». Ока любила Альбера и испытывала в глубине сердца жгучее желание бороться, отнять его у неизвестной соперницы. Ей пришло на ум, что она не училась музыке и некрасива. «Он никогда не полюбит меня!» — сказала она себе. Эта мысль удвоила ее желание узнать, не ошибается ли она, в самом ли деле Альбер любил итальянскую княгиню и был любим.

В эту роковую ночь Розали полностью проявила тот быстрый и решительный ум, каким отличался ее знаменитый предок. В ее голове зарождались причудливые планы, которые почти всегда витают в воображении девушек, оставленных неблагоразумными матерями в одиночестве; их фантазия воспламеняется каким-либо необычайным происшествием, чего не может ни предвидеть, ни предотвратить тот систематический гнет, которому они подвергаются. То Розали собиралась с помощью лестницы спуститься из беседки в сад дома, где жил Альбер, воспользоваться его сном, чтобы заглянуть через окно в кабинет, то она искала предлог, как написать ему, как преодолеть косность безансонского общества, введя Альбера в гостиную де Рюптов. Наконец, у нее появилась мысль, как осуществить этот план, который даже самому аббату де Грансей показался бы верхом невозможного.

14
{"b":"2549","o":1}