ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Путь самурая
Замок мечты
Ночной Охотник
Кето-диета. Революционная система питания, которая поможет похудеть и «научит» ваш организм превращать жиры в энергию
Не прощаюсь
Психиатрия для самоваров и чайников
Зубы дракона
Тайны Лемборнского университета
Культурный код. Секреты чрезвычайно успешных групп и организаций
A
A

ГЛАВА 4

Был июль сорок пятого года, три недели оставалось до всеобщих выборов.

Сложенные рядами, в тени замшелых стропил,
В тиши уснувшего дома, по воле волшебных сил
Они вбирают в себя серебро полночных светил –
Лучисто-зеленые яблоки из сновидений [15].

– Почитала бы она «Гибель Германии».

– А мне больше нравятся «Яблоки при луне».

Теперь пора рассказать о Николасе Фар-рингдоне в его тридцать три года. Говорили, что он анархист. Никто в Клубе всерьез это не принимал: Николас производил впечатление вполне нормального человека, то есть был довольно беспутным малым, как и подобает не оправдавшему ожиданий родителей отпрыску хорошей английской семьи. И неудивительно, что его братья – два бухгалтера и зубной врач – говорили о нем после того, как в середине тридцатых он бросил Кембридж: «Николас у нас шалопай».

За информацией о нем Джейн Райт обратилась к Руди Битешу, знававшему Николаса в тридцатые годы.

– Не стоит тратить на него время, – отвечал Руди. – У него в голове каша, кстати сказать, я его отлично знаю, он мой приятель.

Из разговора с Битешем Джейн выяснила, что до войны Николас никак не мог выбрать, где ему жить – в Англии или во Франции – и кого предпочесть – мужчин или женщин, поскольку он попеременно страстно увлекался то теми, то другими. Он также не мог сделать выбор между самоубийством и не менее решительным образом действий, известным как синдром отца Д'Арси. Руди объяснил, что это имя философа-иезуита, имевшего монополию на обращение английских интеллектуалов. Вплоть до начала войны Николас, по словам Руди, был пацифистом, а затем поступил в армию.

– Как-то я встретил его на Пиккадилли, – продолжал Руди, – он был в военной форме; и сказал мне, что война принесла ему умиротворение. Потом с помощью психоаналитика он обманным путем уволился из армии, а теперь работает в разведке. Анархисты от него отказались, но сам он называет себя анархистом, кстати сказать.

Отрывочные сведения о Николасе Фаррингдоне, которые Джейн получила от Руди, не только не настроили ее против Николаса, но, наоборот, придали ему неотразимый героический ореол, и через Джейн это отношение передалось всем девушкам с верхнего этажа.

– Он, наверное, гений, – сказала Нэнси Риддл.

У Николаса была привычка говорить об отдаленном будущем: «Когда я прославлюсь…» – с той же бодрой иронией, с какой кондуктор автобуса номер семьдесят три предварял свой комментарий к британским законам: «Когда я стану премьер-министром…»

Джейн показала Руди рукопись «Святой субботы», названной так, потому что Николас в качестве эпиграфа взял цитату из Библии: «Суббота для человека, а не человек для субботы».

– Джордж, видно, с ума сошел – такое печатать, – сказал Руди, прежде чем вернуть рукопись Джейн.

Они сидели в общем зале; в противоположном углу, у высокого окна, одна из девушек со всем блеском, на какой была способна, играла на рояле гаммы. Звонкие переливы рояля, плывшие в некотором отдалении, смешивались со звуками воскресного утра за окном, не заглушая голос Руди, читавшего вслух со своим иностранным акцентом отрывки из книги Николаса и что-то доказывавшего Джейн. При этом у него был вид торговца мануфактурой, который, убеждая покупателя приобрести первосортный товар, сначала демонстрирует образцы низкого качества, щупает ткань, приглашая удостовериться в ее недостатках, пожимает плечами и отбрасывает ее в сторону. Джейн считала, что Руди прав в своих суждениях о рукописи, но интересовали ее в основном отблески индивидуальности Николаса Фаррингдона, которые она улавливала в беглых замечаниях Руди. Николас был единственным приличным человеком из всех известных ей интеллектуалов.

– Это ни хорошо ни плохо, – сказал Руди, качнув головой вправо и влево. – Это посредственно. Насколько помню, он написал это в тридцать восьмом году, он спал тогда с веснушчатым существом женского пола; она была анархистка и пацифистка. Вот послушай, кстати сказать…

Он стал читать вслух:

– «X пишет историю анархистского движения. У анархизма, собственно говоря, нет истории в том смысле, который имеет в виду X, т. е. в смысле непрерывности и развития. Это стихийное движение, возникающее в определенное время при определенных обстоятельствах. История анархизма лишена черт истории политического течения. Скорее ее можно уподобить истории сердцебиения. Изучая его, можно делать открытия, можно сравнивать влияние на него различных условий, но по сути своей это всегда одно и то же».

Джейн думала о веснушчатой девице, с которой спал тогда Николас, и представляла себе, как они брали с собой в постель «Святую субботу».

– А куда она делась – та девушка? – спросила Джейн.

– Все вроде бы правильно, – сказал Руди, имея в виду прочитанный отрывок, – но тут нет никакого потрясающего откровения, чтобы он, будто великий мыслитель, записывал это, да еще выделял в самостоятельный абзац, кстати сказать. Он пишет pensées [16], потому что ему лень писать эссе. Вот послушай…

Джейн сказала:

– А куда делась девушка?

– Она угодила в тюрьму – за пацифизм, кажется. Не знаю. На месте Джорджа я бы с этой книжкой не связывался. Вот послушай… «Стоит коммунисту нахмуриться – он становится фашистом; стоит фашисту улыбнуться – и готов коммунист». Каково? – сказал Руди.

– По-моему, очень глубокая мысль, – ответила Джейн: это было единственное, что она запомнила из всей книги.

– Потому он и вставил эту мысль – он считает, что его книжонка обязательно должна иметь читателя, вот он и вписывает маленький такой афоризмик, очень мудрый, который понравится девушке вроде тебя, кстати сказать. Здесь же нет никакого смысла, ну где тут смысл?

Последние слова Руди прозвучали громче, чем он ожидал, потому что девушка за роялем уже перестала играть и отдыхала.

– Не стоит так волноваться, – громко сказала Джейн.

Девушка за роялем начала новую серию звонкожурчащих гамм.

– Перейдем в гостиную, – предложил Руди.

– Нет, там сегодня с утра много народу, – ответила Джейн. – Там спокойно не поговоришь.

Ей совсем не хотелось показывать Руди всему Клубу.

Вверх-вниз перебегали гаммы. Из раскрытого окна сверху послышался голос Джоанны, дающей урок мисс Харпер, поварихе, в течение того получаса, когда воскресный окорок еще рано сажать в духовку.

– Вот послушайте:

Ах! Подсолнух! Что за жребий –
Мерить солнца шаг дневной
И грустить о знойном небе
Над блаженною страной [17].

– Теперь вы, – сказала Джоанна. – Четвертую строку, пожалуйста, в замедленном темпе. Думайте при этом о блаженной стране.

Ах! Подсолнух!…

Девушки из дортуара, рассыпавшись по террасе перед гостиной, щебетали, как стайка птиц. Гаммы легко сбегали одна за другой.

– Вот послушай, – сказал Руди. – «Надо, чтобы каждый помнил, как далеко и с каким душераздирающим шумом мир отпал от благодати – настолько, что он вынужден назначать для собственной охраны политиков; настолько, что его эмоции, будь то утреннее умиротворение или ночные страхи…» Ты заметила, – сказал Руди, – как он выражается? Он говорит: мир отпал от благодати. Вот почему он не анархист, кстати сказать. Они его прогнали, раз он болтает, как сын папы. Это же какую кашу надо иметь в голове, чтобы называть себя анархистом; анархисты не разглагольствуют о первородном грехе и тому подобное; они признают только антиобщественные устремления, безнравственное поведение и тому подобное. А нашего Ника Фаррингдона заносит совсем в другую сторону, кстати сказать.

вернуться

15

Джон Дринкуотер. «Яблоки при луне» (перевод И. Комаровой).

вернуться

16

Размышления (фр)

вернуться

17

Уильям Блейк. «Песни Познания» (перевод В. Топорова).

9
{"b":"25502","o":1}