ЛитМир - Электронная Библиотека

Она преклонила перед мужем колено, как перед гробницей, и поцеловала его руку; отчего он сразу проснулся.

— Жюль, друг мой, преступникам, приговорённым к смертной казни, и то дают несколько дней отсрочки, — сказала она, поднимая на него глаза, которым лихорадочное состояние и любовь придали необычный блеск. — Твоя жена, ни в чем не повинная, просит у тебя всего два дня сроку. Дай лишь два дня в моё распоряжение и… жди! Тогда я умру счастливой, ты хоть пожалеешь обо мне.

— Клеманс, я согласен.

И когда она в трогательном сердечном порыве стала целовать ему руки, Жюль, покорённый этим излиянием невинной души, привлёк жену к себе и поцеловал в лоб, сгорая от стыда, что все ещё находится под властью её благородной красоты.

На другой день, отдохнув несколько часов у себя в кабинете, Жюль вошёл в спальню к жене, невольно подчиняясь привычке не выходить из дому, не повидавшись с ней. Клеманс спала. Луч света, пробиваясь сверху сквозь щели ставней, падал на лицо измученной женщины. Печать страданий уже легла на её лоб, губы утратили свою свежесть. Взгляд любящего человека не мог ошибиться при виде землистых пятен на её лице и болезненной бледности вместо ровного румянца и матовой белизны — того чистого фона, на котором так непосредственно отражались все чувства этой прекрасной души.

«Она страдает, — подумал Жюль. — Бедная Клеманс, да помилует нас Бог!»

Он осторожно поцеловал её в лоб. Она проснулась, увидела мужа и поняла все; но, не в силах говорить, она только взяла его за руку, и глаза её наполнились слезами.

— Я не виновата ни в чем, — сказала она, пробуждаясь от сна.

— Ты никуда не выйдешь из дому? — спросил её Жюль.

— Нет, я слишком слаба, чтобы встать с постели.

— Если передумаешь, подожди меня, — попросил Жюль. И он направился к выходу.

— Фукеро, внимательно следите за парадным подъездом, мне надо знать, кто войдёт в дом и кто из него выйдет.

Затем г-н Жюль нанял фиакр и приказал ехать к особняку Мо-ленкуров; там он спросил барона.

— Барон нездоров, — сказали ему.

Жюль настойчиво требовал, чтобы его приняли; он назвал своё имя и попросил, если уж нельзя видеть барона, доложить о нем ви-даму или старой баронессе. Он ждал в гостиной; через несколько минут баронесса вышла к нему и сказала, что её внук слишком плохо себя чувствует и не может его принять.

— Я знаю о болезни вашего внука, сударыня, из письма, которое вы оказали мне честь написать, — ответил Жюль, — и прошу вас поверить…

— Из какого письма, сударь? Из моего письма к вам?! — перебила его вдова. — Но я не писала вам ничего. Что же вам написали от моего имени?

— Сударыня, — продолжал Жюль, — решив сегодня же посетить господина де Моленкура и вернуть вам лично это письмо, я позволил себе сохранить его, вопреки приказанию, которым оно заканчивается. Вот оно.

Вдова позвонила, попросила принести ей очки и, взглянув на бумагу, выразила сильнейшее удивление.

— Сударь, кто-то так превосходно подделал мой почерк, — сказала она, — что, если бы дело шло не о столь недавних событиях, я сама обманулась бы. Внук мой болен, это правда, сударь, но разум его ничуть не повреждён. Мы во власти каких-то преступных людей, и все же я не могу понять, для чего они пошли на эту наглую ложь… Вы повидаетесь с моим внуком, сударь, и убедитесь, что ум его не пострадал.

Она позвонила снова, чтобы узнать у барона, не примет ли он г-на Демаре. Лакей вернулся, приглашая его к барону. Жюль поднялся к Огюсту де Моленкуру, который сидел в кресле около камина и, не имея силы встать, лишь меланхолично кивнул головою Жюлю; видам находился тут же.

— Господин барон, — сказал Жюль, — мне надо сообщить вам кое-что сугубо личного характера, и я желал бы остаться с вами наедине.

— Сударь, — ответил Огюст, — господин командор в курсе всех дел, и вы можете безбоязненно говорить в его присутствии.

— Господин барон, — продолжал Жюль значительным тоном, — вы смутили мой покой, почти разрушили моё счастье, не имея на то никакого права. До тех пор пока не станет ясно, кто у кого может требовать удовлетворения, вы обязаны помогать мне на том опасном пути, куда вы меня сами толкнули. Так вот, я пришёл узнать у вас нынешний адрес таинственного существа, которое оказывает столь роковое влияние на нашу судьбу и словно пользуется какой-то сверхъестественной властью. Вчера, вернувшись после встречи с вами домой, я получил вот это письмо.

И Жюль протянул ему подложное письмо.

— Этот Феррагус, этот Буриньяр, или господин де Функал, — сам сатана! — воскликнул Моленкур, прочитав письмо. — В какой страшный лабиринт я попал! Куда я иду? Я был не прав, сударь, — сказал он, взглянув на Жюля, — но смерть, бесспорно, самое великое искупление, а моя смерть уже не за горами, вы можете от меня требовать все, что пожелаете, располагайте мной.

— Сударь, вы должны знать, где живёт незнакомец. Я должен во что бы то ни стало проникнуть в эту тайну, хотя бы ценой всего моего состояния; а при столкновении со столь беспощадным, изобретательным врагом дорога каждая минута.

— Жюстен вам все расскажет, — ответил барон. При этих словах командор заёрзал на стуле. Огюст позвонил.

— Жюстена нет дома! — заявил видам со странной поспешностью.

— Ну так что же? — живо возразил Огюст. — Люди знают, где он, кто-нибудь верхом съездит за ним. Ведь он в Париже, не так ли? Его разыщут.

Командор, казалось, был сильно взволнован.

— Жюстен не придёт, мой друг, — сказал наконец старик. — Он умер. Я хотел скрыть от тебя этот несчастный случай, но…

— Умер? — воскликнул г-н де Моленкур. — Умер? Когда же? Как?

— Вчера ночью. Он отправился со старыми друзьями поужинать, наверное, напился пьян, а приятели его, пьяные, как и он сам, оставили его валяться на улице, и его переехала телега…

— Его настигла рука каторжника! Он убил его сразу, с первого удара, — сказал Огюст. — Со мной ему не так посчастливилось, он четыре раза покушался на меня.

Жюль мрачно задумался.

— Значит, я ничего не выясню! — воскликнул после долгого молчания биржевой маклер. — Ваш слуга, быть может, наказан по заслугам. Не злоупотребил ли он вашими полномочиями, не он ли очернил госпожу Демаре в глазах какой-то Иды, возбудив её ревность и натравив её на нас с женой?

— Ах, сударь, в своём гневе я рассказал ему все о госпоже Демаре.

— Милостивый государь! — возмущённо вскричал муж.

— О, теперь я готов ко всему, — ответил офицер, движением руки призывая его к спокойствию. — Вы не накажете меня больше, чем я уже наказан, и вы не осудите меня строже, чем осудила меня моя совесть. Сегодня я жду посещения самого знаменитого профессора, знатока ядов, чтобы узнать свой приговор. Если меня ждут слишком сильные муки, то я уже твёрдо решил — пущу себе пулю в лоб.

— Вы рассуждаете как дитя! — воскликнул командор, испуганный хладнокровием, с каким барон произнёс эти слова. — Ваша бабушка умрёт с горя.

— Итак, сударь, — сказал Жюль, — нет никакой возможности узнать, где в Париже проживает этот необычайный человек?

— Помнится, — отвечал старик, — я слышал от бедняги Жюстена, будто господин де Функал живёт не то в португальском, не то в бразильском посольстве. Господин де Функал — дворянин, связан и с той и с другой стороной. Ну, а каторжник, тот умер и похоронен. Ваш преследователь, кто бы он ни был, мне представляется столь могущественным человеком, что вам не остаётся ничего иного, как примириться с его новым обличьем до поры до времени, пока вы не обретёте возможность его уличить и раздавить; но действуйте крайне осторожно, милостивый государь. Если бы господин де Моленкур слушался моих советов, ничего бы с ним не случилось.

Жюль холодно, но вежливо простился, не зная, что предпринять, как добраться до Феррагуса. Когда он вернулся домой, привратник сказал ему, что г-жа Демаре выходила из дому опустить письмо в почтовый ящик, находившийся против улицы Менар. Жюлю унизительно было видеть, с какой необычайной сметливостью взялся за дело привратник, с какой ловкостью выполнял он его поручения. Жюлю было известно, какая исключительная сноровка проявляется слугами, когда надо скомпрометировать своих хозяев, если те сами себя компрометируют; он понимал опасность подобных сообщников в любом деле, но ему было не до того, он вспомнил о личном достоинстве только тогда, когда подвергся столь внезапному унижению. Какое торжество для раба, не могущего подняться до своего господина, — заставить господина стать на одну доску с ним! Жюль был резок, суров. Ещё одна ошибка. Но он так страдал! Жизненный путь его, до этих пор такой прямой, такой чистый, становился извилистым, приходилось теперь лгать, лукавить. Клеманс тоже лгала и лукавила. Его охватило отвращение. Весь во власти горьких дум, Жюль стоял и стоял у дверей своего особняка. То, предаваясь безнадёжным мыслям, он хотел бежать, покинуть Францию, унося с собой хоть какие-то последние иллюзии любви. То, уверенный, что письмо жены было адресовано Феррагусу, он измышлял способы перехватить ответ этого таинственного существа. То он задумывался над необычайными случайностями своей жизни после женитьбы и спрашивал себя, не была ли правдой клевета, за которую он отомстил. И, снова возвращаясь к мысли об ответе Феррагуса, он рассуждал:

18
{"b":"2555","o":1}