ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Бобби не знал ответа. Как и предначертанный ему путь, истина терялась в тумане.

Умышленное нарушение суверенитета Мексики

Правительство Мексики не станет всерьез рассматривать американское предложение о погашении нашего внешнего долга в обмен на уступку Калифорнийского залива. Те, кто предупреждает, что это грубо завуалированный ультиматум, абсолютно правы. Но заявлять, будто нам ничего иного не остается, кроме как принять неизбежное, – откровенное предательство! Да, у агрессоров-янки есть самолеты и корабли. За ними военное превосходство, и не исключено, что у них достанет сил осуществить свои грязные планы.

Но если у ста миллионов мексиканцев можно отнять их землю, как уже было в 1845 году, никогда и никто не сможет сказать, что у нас отняли честь. Мы должны стойко встретить невзгоды. И мы будем драться, не щадя жизни, за каждый сантиметр нашей священной земли.

«Известия Мехико»

XV

Дорога в Сан-Франциско оказалась для Бобби сплошным разочарованием. Эйлин не захотела ехать по автостраде вдоль тихоокеанского побережья.

– Это займет вдвое больше времени, – пояснила она, – и там ты не сможешь сесть за руль.

И они помчались по другой дороге, через Сан-Хоакин – по бесконечной прямой автостраде, по ровной, как стол, долине мимо бесконечных полей, на которых колосились под безжалостным солнцем хлеба. Все – от поливки до уборки зерна делали здесь механизмы; люди только наблюдали за ними. Все это никак не отвечало романтическим представлениям Бобби о фермерских хозяйствах и больше походило на гигантскую фабрику продовольствия. Или еще хуже – на войну против самой природы.

Чем дальше на северо-восток, тем сильнее менялся ландшафт, стало прохладнее и зеленее. Снова потянулись фабричные постройки, торговые центры, заправочные станции, площадки с выставленными на продажу автомобилями, закусочные и плакаты. Они приближались к Сан-Франциско. Наконец, с забитой машинами автострады открылся голубой простор залива золотящийся в лучах вечернего солнца. Далеко внизу белели паруса яхт, двигались, словно игрушечные, катера, оставляя за собой пенящийся прямой след, как самолеты в воздухе. Далеко на северо-западе Бобби различил мост Золотые ворота, призрачно возвышающийся над клубами тумана.

– Вот это настоящая Калифорния! – заявил Бобби.

– Только не здесь, не в Окленде, – откликнулась Эйлин. – Фу!

Между автострадой и голубым заливом открывалась еще одна – поистине отвратительная – картина, которую Бобби старался не замечать. Пристани, доки, хранилища горючего, лабиринт трубопроводов, железнодорожных путей, электропередач. Грузовые фуникулеры, огромные ангары, склады, обшарпанные домики. Гигантские краны опускали на палубу авианосца вертолеты, самолеты вертикального взлета, катера на воздушной подушке. Ждали очереди четыре эсминца и крейсер. Три больших корабля принимали танки и артиллерию. Все площадки у пирсов были забиты бронетехникой, грузовиками, пушками ракетными установками и прочей мерзостью.

– И здесь тоже! – застонал Бобби.

– А ты что думал? Ладно, не волнуйся, Беркли – это другой мир.

И действительно, городок, куда они спустились с гор, чем-то напомнил Бобби Париж. По одну сторону главной улицы был университетский городок, по другую – книжные магазины, рестораны, ателье и супермаркеты, прачечные.

Они свернули с главной улицы.

– Вот Телеграф-авеню, – сообщила Эйлин. – Центр вселенной!

Узенькая улочка была забита гуляющими. Отовсюду неслась музыка – из окон кафе и клубов, из радиоприемников. Большинство публики – подростки и молодежь – выглядело вполне обычно для Штатов: парни в джинсах или шортах, открытых рубашках или футболках, чисто бритые и аккуратно подстриженные; девушки в блузках и коротких юбках или ярких брюках. Но на кое-кого было, что называется, страшно смотреть. Парни в драных с бахромой штанах, с проколотыми ушами. Широкополые ковбойские шляпы, кожаные куртки на голое тело. Шелковые шарфы, бритые головы, украшенные татуировкой или просто размалеванные. Прически – выстриженные гребнем или крестом. Нечесаные патлы до пояса... Настоящий цирк в городе!

Прозрачные распашонки на девицах, футболки с нарисованными грудями. Короткие обкромсанные юбки и разноцветные сапоги – до самой задницы. Девушки в накидках, разрисованных на восточный лад, а под накидкой вроде ничего нет... Девушки в японских курточках, украшенных мигающими лампочками. Эх, как гордо они ходили – любо посмотреть!

Сравнить можно было разве что с Сен-Жермен, с окрестностями Сорбонны, только здесь – всего больше, все усилено, все как-то помпезно американизировано. Бобби наконец-то почувствовал себя в своей тарелке. Он ощутил зовущий дух улицы, манящей, дразнящей, призывающей потеряться в ее омуте.

Телеграф-авеню кончилась. Дальше шли патриархальные тенистые улочки с аккуратными домиками и гаражами. Бобби вновь обрел дар речи.

– Куда сейчас? – спросил он Эйлин. – К тебе?

– Ко мне? Нет, я живу в общежитии, ко мне нельзя.

– А я думал...

– Слушай, Бобби, я же просто подвезла тебя до Беркли! Ты мне нравишься, и мы можем встречаться, но это не значит, что ты мой постоянный парень или что-то в этом роде. Я здесь со многими встречаюсь и вовсе не хочу себя связывать. А кроме того, – она лукаво на него посмотрела, – судя по тому, как ты глотал слюнки на Телеграф-авеню, ты и сам не очень рвешься, не так ли?

Бобби рассмеялся.

– Ладно, грешен. Так куда ж мне тут податься? У меня не густо с деньгами...

– Не волнуйся. Я тут знаю одно местечко, где можно жить почти даром. Сейчас туда едем – Малая Москва.

– Малая Москва?

– Так это место называют гринго, – засмеялась Эйлин. – А те, кто там живет, говорят «У Ната». Тебе там понравится, Бобби. И ты там понравишься.

Эйлин остановила машину перед старым обшарпанным домом в три этажа, среди других таких же домиков с облупившейся краской на дверях.

Здесь не запирали, и они без стука прошли по коридору – мимо уборной, из которой раздался шум сливаемой воды, через гостиную, заставленную ветхой мебелью, где человек шесть сидели перед видеоэкраном, – в захламленную кухню. Газовая плита, микроволновая печь, два старых холодильника, раковина, доверху заваленная грязными тарелками и кастрюлями, и стол красного дерева с двумя длинными, тоже красного дерева, скамьями без спинок... Блондинка в грязной рубахе и коротких джинсах что-то мешала в кастрюле деревянной ложкой. Длинноволосый парень резал зелень и скидывал в огромную деревянную чашку.

– Привет! – бросила Эйлин. – Где Нат?

Девушка обернулась и оглядела Эйлин, словно не могла ее вспомнить.

– У себя, занят бумагами, – не повернув головы, ответил парень.

Бобби снова повели – вверх по лестнице, потом по коридору мимо множества дверей. Некоторые были открыты, в комнатах люди читали, сидели за компьютерами. К двери в конце коридора – она была закрыта – приколот плакат: рука с пятью игральными картами, все пики.

Эйлин постучала, и дверь отворилась. На пороге стоял человек лет тридцати. Курчавые черные волосы, слегка крючковатый нос, толстые губы и темно-карие искрящиеся глаза под густыми бровями. Одет в старые джинсы и темно-красную рубашку дровосека с закатанными рукавами. Рубашка обтягивает намечающийся животик.

– Тебя зовут, – хрипло обратился он к Эйлин, – ну... Ты же знаешь, у меня плоховато с именами, если вообще меня знаешь.

– Эйлин Спэрроу, Нат, – ответила она чуть раздраженно.

– А это? – Нат кивнул на Бобби.

– Это Бобби Рид. Только что из Парижа.

Нат поднял брови.

– И вы хотите?..

– Бобби надо перекантоваться.

– Может платить?

– Кое-что у меня есть, – пожал плечами Бобби.

– Сколько ты можешь платить?

Бобби смутился и неуверенно спросил:

– Три сотни?

– Слишком много. Любую половину.

62
{"b":"25559","o":1}