ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— А вы не подсчитывали, какие будут убытки от погибшего хлеба?

— В таких подсчетах надобности не будет. Хлеб гноить мы не собираемся. Повторяю, горожан нам не надо, мы просим прислать только шоферов с грузовиками.

Совхоз переживал нелегкие дни. Трудности были не только из-за того, что все лето лили спорые густые дожди, нагнетающие тоску и страшно мешающие уборке, что в Новоселово работали новые люди (а новички, как известно, всегда сталкиваются с какими-то трудностями). Здесь было много, пожалуй, слишком много перемен, перестроек, взялись сразу за все, а необъятное не обнимешь.

Но Лаптев потом упрекал себя лишь за одно: не надо было нынче отказываться от горожан, взять хотя бы половину того, что предлагали, ну пусть треть, а полностью отказаться в следующем году. Тогда бы все прошло глаже, легче.

Поторопился. Штаб — директор и главные специалисты — были готовы к новому порядку, а отдельные фермы — нет.

В те дни администратор Лаптев был против теоретика Лаптева: совсем не желая того, Иван Ефимович начинал скатываться к старому, утюмовскому стилю работы. Это почувствовалось еще до уборочной. Выступление его на экономическом совещании напоминало накачку:

— Составьте подробный рабочий план… Механизатор должен твердо знать, где он будет работать, каково его задание на смену и на весь период уборки… План работы обсудите на собрании, пусть люди вносят свои изменения и дополнения…

Дня через три спросил по телефону Вьюшкова:

— Провели собрание?

— Провели! — радостно проворковал Вьюшков. — Хорошо поговорили.

— Мне бы надо посмотреть ваш график косовицы и обмолота. Составили?

— Про… продумали.

Понятно: в Травном, как обычно, поговорили «в общем и целом». А пора бы знать конкретно: кто, где, что и как.

— Вот так раз! Послушайте! Нельзя же все пускать на авось.

— Да, определим, продумаем, не впервой… — В голосе Вьюшкова испуг и упрямство.

Перед уборкой Лаптев испытывал чувство тревоги и бодрости; нечто подобное бывало с ним в армии, во время операций против лесных бандитов, хотя там примешивалась еще злость к врагу. А здесь кто враг? Осыпание зерна, ненастье? Он усмехнулся этому наивному сравнению.

Иван Ефимович решил побеседовать с каждым комбайнером в отдельности. Нет ли каких жалоб. Пусть механизатор выезжает в поле довольный, с легким сердцем. Встречался с ними на квартирах, в конторе, в поле, в мастерской — где придется. Больше слушал. Батеньки мои, сколько было просьб, претензий: один хотел бы работать не там, а тут; другой не знал, куда девать больную мать; третий жаловался на больную печень; четвертый просил бревен для пристроя к дому; пятый… Лаптев подметил, жалобщиков больше всего на Травнинской ферме. Вьюшков!.. Боясь утонуть в массе этих, в сущности, весьма важных мелочей, Иван Ефимович подключил к работе Мухтарова и Весну и наказывал помочь, кому требуется. С хорошим настроением пусть комбайнер выезжает в поле. К тому же надо помнить — эта первая уборка без горожан!

Как всегда, во время серьезных трудностей стало видно, кто чего стоит.

Зайдя в кабинет главного агронома, Иван Ефимович услышал размеренный голос Мухтарова:

— В степных совхозах хлеба поспевают одновременно. Там поля огромные. А у нас леса, и поля маленькие. Хлеб поспевает не одновременно. Зерно по влажности получается разным. То, которое намолотили рано утром, значительно более влажное, чем то, которое намолотили днем. Что надо делать? Утреннее зерно гнать на элеватор, а дневное — на семена. Понятно?

— Кому вы читаете эти прописные истины? — спросил Лаптев.

— Да… Вьюшкову. Звонит каждый день по нескольку раз. Ничего не может решить сам.

Вьюшков начал было и Лаптеву названивать по всякому поводу, но, получив строгую отповедь, переключился на Мухтарова.

— О чем же он спрашивает?

— Он спрашивает, какой хомут на Карьку надеть и что во время завтрака выпить — чаю или молока…

Пашни у совхоза было немного, главное дело новоселовцев — свиней разводить. Но все же сеяли и пшеницу, и рожь, и овес, и ячмень, садили картошку — все было, и хотелось урожай сохранить, без доброй пищи какая свинья.

Что-что, а уж уборка в Новоселовском совхозе всегда проходила неплохо; правда, не лучше, чем в других совхозах, но и не хуже; Утюмов, по его собственному выражению, в страду «не знал ни отдыха, ни сна», деревни наводнялись горожанами, шум, гам, спешка, и хотя за качеством уборки не шибко следили (за это новоселовцев каждый раз критиковали газеты), но убирали хлеб «в сжатые сроки». За такое же время управились и нынче.

Декаду конторы пустовали, все были в поле, на уборке. Лаптев провел три планерки, давал задания и спрашивал, почти так же, как когда-то Утюмов, только собирались на короткое время и начинали минута в минуту. Новый директор ходил хмурый, осунувшийся. «В конце концов не в форме дело, а в существе, — успокаивал он себя. — Хотя опять разжевываем, опять командуем по мелочам. Но ведь управляющие те же, что и при Утюмове, не скажи, не покажи — завалят. Это последние общесовхозные планерки. Все утрясется, все уладится». А что утрясется? «Иван Ефимович, как тут быть?», «Иван Ефимович, что мне делать?..» — вопросы, вопросы, без конца вопросы, три четверти которых сущие пустяки, — какой хомут на Карьку надеть.

Вьюшков вконец забегался, даже прихрамывать и задыхаться начал, а дела между тем в Травном шли так себе — ферма больше других отставала с уборкой. Однажды Вьюшков прокричал в телефонную трубку сумасшедшим голосом: «Шесть свиней подохло!..».

Лаптев выехал в Травное.

Все во Вьюшкове раздражало его: неуемное многословие, болезненная суетливость, страшная неряшливость и особенно ему надоело слышать, что сегодня он не успел пообедать, вчера недоспал, а позавчера ухайдакался так, что еле-еле доплелся до дому…

— Что же мне делать? — спросил он у Лаптева.

— Подайте заявление об увольнении. Думается мне, что вам лучше будет поработать шофером.

Иван Ефимович опять почувствовал жалость к этому неврастеничному человеку…

Управляющим фермой стала Татьяна Максимовна Нарбутовских. Когда Лаптев сказал Вьюшкову, чтобы передал дела ей, тот поглядел удивленно и непонятно усмехнулся. Усмешка озлобила Ивана Ефимовича, и он, уже не чувствуя к Вьюшкову никакой жалости, подумал: «Видать, уверен в своем превосходстве».

Сама Татьяна Максимовна в ответ на предложение быть управляющим произнесла с улыбкой:

— Надо же! — помолчала и вдруг, просветлев, добавила: — А что — и пойду!

Лаптев нередко видел перед собой ее насмешливые, искрящиеся глаза, ничего более, только глаза… Изумлялся этому, говоря самому себе, не часто ли он наезжает в Травное, не часто ли беседует с новым управляющим. Кажется, и люди начинают что-то подозревать. Усмехался: вот еще чего ему не хватало, седому, лысому…

Вьюшков, став шофером, работал за двоих, старый грузовичок блестел как новенький. Наблюдая за ним, Иван Ефимович думал: иногда люди подобны мухам, бьются о стекло, не видя открытой форточки — настоящего места в жизни.

Всего неприятнее — чувство ожидания; Лаптев не любил ждать, особенно тогда, когда впереди одна неясность, неопределенность — то ли да, то ли нет. А дни его директорства были полны бесконечными ожиданиями, ожиданиями конца перестроек. Быстрого конца вроде бы не предвиделось, и он понимал, что это чувство у него уже перерастает в нетерпеливость, а нетерпеливость смыкается со слабостью, она почти то же, что и слабость. Сознание же этой слабости усиливало неприятность ожидания.

7

После хлебоуборки заменили еще двух управляющих, один подал заявление сам, другого сняли. Оба — утюмовские винтики.

Все складывалось благоприятно: почти везде на руководящих должностях в совхозе были дельные люди, и Лаптев радовался этому. Он сразу почувствовал облегчение, как будто бы половину служебных обязанностей сбросил с себя. Теперь у него бывали минуты, когда он, сидя в кабинете, мог спокойно посмотреть газеты и о чем-то неторопливо подумать. В одну из таких минут он, позвонив в Травное, начал давать Нарбутовских советы, которые страшно любил Вьюшков, — все-таки Татьяна Максимовна молодой управляющий и совет не будет ей помехой.

24
{"b":"255964","o":1}