ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Ладно.

Как бы уловив мои мысли, продолжает:

— С мужем мы разошлись давно.

— Пойду я. Поздно уже.

На улице темно. Лида провожает меня до калитки. Мы прощаемся. Медленно иду в темноте по косогору к гостинице. Слышу, как она серьезно разговаривает с собакой…

Штрихи биографии. Родилась в 1935 году в Целинном. Окончила Челябинский институт механизации и электрификации сельского хозяйства. Работала агрономом колхоза. Сейчас заведует отделом РК. КПСС.

День памяти

Его в селе называют до сих пор «родительским». День поминок родителей. Не допускали наши предки мысли о том, что дети могут уйти из жизни раньше их.

Старое кладбище находится недалеко от гостиницы. Здесь давно не хоронят.

Молодая зелень берез больше напоминала о жизни, а не о смерти. С чувством горечи и собственной вины искал могилу отца, затерявшуюся среди безымянных холмиков. На кладбище паслись веселые телята. Валялись остатки деревянных крестов. Подошел к нескольким сохранившимся оградкам. В одной из них стояла, прижав к щеке платок, старушка.

— Здравствуйте!

Она вздрогнула. Вернулась к жизни.

— Здравствуй, сынок! Ты чей будешь?

Назвал свою фамилию и сказал, что не могу найти могилу отца.

— Разве теперь найдешь! А я ведь помню, как его хоронили. Давай вместе поищем.

Поиски оказались безуспешными.

— Вот ведь беда-то, — развела руками старушка. — Ты уж не обессудь. Пойду к своим.

Я опустился под березой на траву. Мимо меня по дорожке, протоптанной по центру кладбища, прямо по могилам, ребятишки гоняли на велосипедах. Одного из них позвал:

— Подойди ко мне.

Он нехотя подошел, держа за руль велосипед.

— Садись.

— Зачем?

— Посидим, поговорим.

— Я тебя не знаю.

— Познакомимся.

— Мне некогда. Ребята уедут.

— Ты знаешь, что здесь люди похоронены?

— Знаю. Ну дак и что?

Тон моего разговора насторожил его. Он недоверчиво посмотрел на меня и укатил. Я долго стоял и смотрел на подступившие к кладбищу дома. Сквозь ветви берез виднелась трехэтажная современная школа. Неподалеку стоял на пьедестале трактор — памятник подвигу на целине. Совсем рядом — здание пожарной охраны. На фасаде алел плакат: «Будьте осторожны с огнем!»

Тетя Феня

На следующий день вечером пришел к тете Фене. Она была дома. Дом добротный, крестовый. Живет в нем одна. Захар Алексеевич построил его незадолго до смерти.

Тетя Феня была в добром духе.

— Ты есть, поди, хочешь?

— Спасибо. Я только что из столовой.

— Столовая одно, а у меня — другое. Ты посиди, а я пельмени согрею. Мясишко было куриное. Постряпала. Одной-то мне много ли надо.

Согрелись пельмени. Мы сели за стол.

— Ты ешь. Я рядом посижу.

Проговорили мы допоздна. Перед моими глазами прошла ее долгая нелегкая жизнь. Казалось, что я хорошо знаю их семью. Казалось. До этого разговора.

— Тепла все нет. То дождь, то снег. Недород, пожалуй, будет. Никола ведь уже. Сама робила в колхозе. Знаю, как хлебушко-то достается. Жись-то была бассе некуда. Вырастишь его, а убирать-то нечем. Все вручную. Серпами жали. Намаешься за день-то — в глазах темно. Норма была полгектара на душу. Получали за это по килограмму хлеба в войну-то. Жили плохо, а пели. Работаешь — поешь, домой едешь — поешь. Нонче хорошо живут. Потому и петь перестали.

Она помолчала.

— Говоришь, в Дулину собираешься?

— Завтра.

— Поезжай. Председатель там уж больно хороший. Сам-то когда был жив, он приезжал к нам. Очень уж беспокойный. Захар-то, бывало, говорит ему: «Больно ты бесшабашный. Кончишься ведь так». А он смеется. И восстановил хозяйство. Теперь они же его и матерят. Я уж Светке-то, внучке своей, как-то говорю: «Ты его слушайся. Делай то, что положено». Мы-то ведь шибко слушались. Все выполняли, как скажут.

Она несколько раз заговаривала о Володе. Я старался этот разговор не поддерживать. Не бередить ей душу.

— Лидка-то пошла у нас по партийной линии. Спрашивала Захара, что он ей посоветует, когда вступала в партию. Он сказал ей тогда, что сам бы вступил, да пьяный плохой. А ведь и правда. Войну достойно прошел. Руки золотые были. А вот водочка-то подводила иногда…

— Засиделись мы, тетя Феня, с тобой. Идти мне надо.

— Может, останешься? Ночуешь? Я поблагодарил и отказался.

— А то смотри…

Штрихи биографии. Пивоварова Федосья Андриановна в 1930 году вступила в колхоз. Проработала в нем 27 лет. Награждена «Медалью материнства» и медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.».

Черноусов

Утром, поднимаясь по лестнице райкома партии на второй этаж, я подумал о том, что в пору учебы в техникуме во время летних каникул работал на строительстве этого здания. Стало приятно.

Секретарь райкома Нелюбин Валерий Савинович встретил меня рукопожатием и доброй улыбкой. Поинтересовался моими делами.

— Значит, решили посмотреть «Зарю»?

— Давно собираюсь побывать в Дулино. Родина мамы. Да и много наслышан о Наумове.

Он снял трубку и позвонил в колхоз «Заря».

— Через полчаса за вами приедут. Желаю успехов.

Голубой «Жигуленок» шел по главной улице моего детства. Вел машину молодой симпатичный шофер Валера. Мы сидели на заднем сидении с парторгом Черноусовым Федором Яковлевичем. Коренастый. Голубоглазый. С белесыми густыми бровями. С обильной сединой в волосах. С радушной улыбкой.

Слева показалась школа, в которой я учился. Тогда все называли ее сокращенно ШКМ (школа крестьянской молодежи).

От Целинного до Дулино — три километра. Так что дорожные думы мои были краткими.

— Будете отдыхать или как?

Голос парторга вернул меня в настоящее. Мы въезжали в деревню. Пошел снег.

— С отдыха на отдых, — улыбнулся я. — Если вы не возражаете, то я лучше посмотрю отдыхая, как вы работаете.

— Это можно.

Потом мы долго сидели в его кабинете. Он занимался своими делами.

Звонил. Давал указания. Уговаривал. Объяснял. Одновременно отвечал на мои вопросы.

К обеду прояснилось. И снег быстро сошел. Было холодно и ветрено.

— Надо ехать к агрегатам, — сказал Черноусов. — Останетесь или поедете со мной?

— Поеду.

С нами главный агроном колхоза Якунин Василий Иванович. Колхозные поля начинаются сразу же за деревней. Сеятельные агрегаты стояли. Черноусов и Якунин у каждого поля выходили из машины. Разгребали вспаханную землю руками. Растирали ее в ладонях. Советовались. Наконец, Федор Яковлевич сделал заключение — можно сеять.

— Ну и погодка, — сказал агроном, и мы поехали на машинный двор, чтобы отправить к агрегатам трактористов, сеяльщиков, зернозаправщиков.

— Придется, наверное, ночами поработать. Сроки поджимают, — вслух подумал Якунин.

— Нам не привыкать, — отозвался Федор Яковлевич. — Поработаем сеяльщиками.

Агрегаты были пущены в работу. Проезжая мимо одного из них, я подумал: «Вот она, битва за хлеб». Сеяльщик был одет по-зимнему — в стеганке, в ушанке.

Весь следующий день мы с Черноусовым провели на колесах. Были неоднократно у дойного гурта, на севе, на машинном дворе. Я понял, что день у парторга не нормирован, как не нормирована вся жизнь. Я привык к нему за это короткое время. Скромному и молчаливому, спокойному и рассудительному. Родившемуся на этой земле и отдающему ей себя без остатка. Улавливал в его характере и поступках что-то близкое мне, но давно позабытое. С ним было спокойно и надежно.

— На сегодня хватит. Жена просила вскопать в огороде грядку. Говорит, что совсем отбился от дома. — Он смущенно улыбнулся.

Я посмотрел на часы. Было девять вечера.

— А что с председателем? — спросил я.

— Болеет. Не жалеет себя. А еще фронт. Тридцать лет руководит хозяйством. Всякое было. В субботу выписывается.

16
{"b":"255984","o":1}