ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Медленно и как-то устало Лидия Сергеевна повернулась к мальчику, так что натянулось платье, плотно облегавшее ее грудь, и сказала обиженно:

— И вот теперь, заметьте себе, они совершили подлость... Исподтишка испортили мне новый костюм. Облили чернилами для фломастера. Я еще не знаю, кто это сделал... Но... но мы найдем вредителя, не так ли, Миша?

Это было главное, из-за чего вызвали сегодня Патракова. Но его так долго готовили к нему, что Патраков остался вялым и равнодушным. Лидия Сергеевна ведь не сказала точно — кто испортил платье.

— Ты, Миша, знаешь, кто это сделал? — все так же спокойно и уверенно продолжала учительница, а потом улыбнулась обворожительно и грустно. — Не понимаю: мы вас учим, не жалеем для вас ничего... Откуда эта черная неблагодарность?

Патраков подумал, что для него сейчас одно главное: виновен ли сын? И новая мысль запоздало подтолкнула его: да, сын виновен, иначе зачем же он здесь сидит уже полчаса... Распрямившись на стуле, он спросил резко и грубо:

— Ну?! Говори! Ты?

Пионервожатая вздрогнула, уронила с пера каплю туши на чистый лист и сердито глянула на Патракова. Мальчик вздохнул и поднял глаза, в которых было недоумение и тоска:

— Не я.

Лидия Сергеевна с выражением посмотрела на Патракова. И он все понял и смущенно кашлянул.

— Миша! — ласково сказала учительница. — Я знаю тебя как умного, честного и отзывчивого мальчика...

Она поверила, что Патраков — старший ее союзник, ободрилась.

— Ответь на один вопрос, только честно, договорились? Хорошо они сделали?

Выделяя человека словами «честный», «умный», «отзывчивый» из серого и безликого «они», люди тем самым определяют ему цену. И хотя подчас расчета на месте не требуется, но плата все же подразумевается. Мальчик, выслушав настороженно учительницу, посмотрел на отца. Патраков сидел нахмурившись и молчал. Он знал: сын не лгал ему и, может быть, поэтому успокоился, заскучал, полагая, что теперь-то и разговору конец, а учительница продолжает говорить так — по инерции. Нельзя же, в конце концов, чтобы все это кончилось вот так сразу...

Однако новый вопрос Лидии Сергеевны насторожил его, хотя он и не мог еще разгадать, что за ним.

— Голову подними! — заметил Патраков. Он сказал это, чтобы заполнить паузу в разговоре, ведь ему следовало сейчас тоже что-то говорить. Его для этого и вызвали.

— Но ты пойми, пойми! Всякий проступок должен быть наказан! — с воодушевлением говорила учительница. — Сегодня они меня облили, завтра обольют директора, послезавтра...

— А почему вы меня спрашиваете? — с вызовом вскинул голову мальчик, дерзко глянув на учительницу, потом на отца, и смутился. — Спрашивайте того, кто это сделал...

— Как ты разговариваешь!? — повысил голос Патраков и со смешанным чувством удивления и горечи понял, что сын прав в чем-то более главном, чем он со своими призывами к приличию и уважению старших. Неясная тревога появилась в его душе. Но он чувствовал в то же время, что не может сейчас ничего сделать, потому что главное в сегодняшнем разговоре началось и теперь, казалось, оно не зависит от его воли и желания...

— Какой он у нас ершистый! — весело сказала Лидия Сергеевна, совершенно не обидевшись на тон, которым ответил ей ученик.

Она сказала «у нас», и это особенно тронуло Патракова, он даже сам не заметил, что поддался обаянию ее голоса (Надо же: кто-то заботится о его ребенке больше, чем он сам!), — и согласно закивал головой.

— Вы, конечно, знаете случай с Гуцалюком! — утвердительно сказала Лидия Сергеевна. — Так вот. Вызвали мы наших мальчиков в эту комнату... Всех, кроме вашего! — Мягко уточнила она, увидев, что Патраков нахмурился. — Так вот. Они тут, рыдая и плача, на разные голоса раскаивались... И знаете, кто главный зачинщик? — Лидия Сергеевна выжидающе смолкла, а потом резко повернулась к его сыну так, что стул скрипнул под ее легким телом. — Ты, Миша, ты! Дружки тебя совершенно не выгораживали, все на тебя свалили...

— Неправда! — с тихим отчаянием отозвался мальчик, и его губы дрогнули, словно он собирался заплакать. — Я был, как все... Они все врут. Боятся, что им достанется, вот и врут. Это все само получилось, понимаете, само!

— Естественно! — как-то развязно усмехнулась Лидия Сергеевна, и эта усмешка впервые за сегодняшнюю встречу не понравилась Патракову. — Так я им и поверила. Я, Миша, убеждена в твоей порядочности... Поэтому-то тебя и в учительскую не вызывали. Но сейчас я просто в недоумении: ты знаешь вредителя и скрываешь от нас его имя... Своего мнимого друга...

Мальчик спустил голову и нахмурился. Патраков догадался, что в душе сына борются сложные противоречивые чувства. Он был удручен тем, что сказала учительница, и в то же время тонкая мстительная усмешка играла на его губах. Мысль о том, что друзья предали, оболгали, — разжигала в нем чувство обиды, звала к мести...

Патраков вдруг понял, что ему нужно что-то сделать сейчас, вмешаться в разговор. Но он не знал, как это сделать, — и только в беспокойстве пошевелился на стуле.

— Ну? Так что же ты их жалеешь? — Лидия Сергеевна вновь приступила к мальчику. — Стоит ли их жалеть после того, как они обошлись с тобой?.. И со мной тоже, — прибавила она тихо.

Мальчик обреченно, с мольбой и надеждой, взглянул на отца. Тот сидел молча, сцепив пальцы в замок. Взгляды их на миг встретились, и Патраков почувствовал, как нервное, напряженное возбуждение сына болезненно отразилось в его душе.

И было еще не поздно все поправить...

Но Патраков не знал, что нужно делать, и поэтому лишь вздохнул и тупо уставился в пол, не в силах больше смотреть ни на сына, ни на его учительницу. «Ерунда какая-то, — подумал он. — Целый час об одном и том же говорим...»

— Так кто же это? — методично и вкрадчиво прозвучал вопрос.

Мальчик молчал, словно набираясь духу перед прыжком в холодную воду. И вот, когда тишина в комнате стала особенно невыносимой, когда он почувствовал, что и вожатая перестала писать, ожидая от него чего-то, мальчик понял — время на раздумья истекло, и тогда он криво усмехнулся и, глядя куда-то вбок, ответил.

— Впрочем, я так и думала! — быстро сказала Лидия Сергеевна. — Этот мальчик мне с самого начала не внушал доверия... А ты, Миша, ты... — Она устало откинулась на спинку стула, подыскивая в голове слова. — Ты поступил как настоящий пионер. Ступай. Хотя нет, постой... Чтобы на тебя не пало подозрение, я вызову еще кое-кого...

Мальчик ушел, а она стала говорить Патракову о важности отцовского влияния в семье, о необходимости твердой воли в воспитании. Но говорила как-то заученно и холодно, и, должно быть, поэтому мысль ее была такой же заученной и холодной и скользила мимо, мимо... Он все время старался сосредоточиться, но в голове его стоял опустошительный звон, словно он только что пришел с улицы, где стоял невыносимый зной, где у открытого стенда испытывают автомобильные моторы...

В углу комнаты ожил телефон. Лидия Сергеевна с облегчением встала со стула и пошла на его призывный голос. Простилась она с Патраковым очень ласково. В свою очередь, Патраков сказал «до свидания» пионервожатой, стирающей кляксу с листа ватмана, но она ничего не ответила, лишь улыбнулась как-то злорадно.

Он вышел из учительской, ощущая непривычную слабость в ногах. Редко когда удавалось ему просидеть столь долго с утра. В коридоре было пусто и тихо. Все еще шел урок. Пугаясь отзвуков собственных шагов, он дошел до раздевалки, взял у технички телогрейку и шапку.

— Ну, что? Отчитался? — участливо спросила техничка, с пониманием глядя в его расстроенное лицо.

— Отчитался, — хмуро отозвался Патраков, на ходу стараясь попасть в рукав телогрейки.

Осень в этом году была солнечная, теплая и тихая. Деревья с голыми ветвями бросали слабую бледно-сиреневую тень на серый бетонированный тротуар, на котором четко, ясно и немного гулко отпечатывался каждый шаг.

Патраков думал, что на улице он развеется, но и здесь его душа или то, что под ней подразумевается, продолжала ныть, как будто совсем без причины, словно мир, в котором он жил беспокойно и озабоченно, раскололся на множество мелких осколков, которые теперь ни за что ни собрать, ни склеить воедино.

16
{"b":"255985","o":1}