ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

А в нем моя бригада.

Дружок поерзал и сказал:

«Красиво, это ж надо!»

Потом меж сосен и берез

Возвышенно и ново

Электропоезд всех нас вез

Из центра областного.

Смотрели мы во все глаза

На край наш каменистый,

На разноцветные леса

В рябиновом монисто.

Хотелось кланяться горам,

И было жаль немного,

Что разойдемся по домам,

Что кончилась дорога,

Что малый срок на отдых дай,

Что песню не допели,

Что завтра жать

                          квартальный план

Ему не до Равеля.

Бронислав Самойлов

УСМЕШКА

Если ложь к себе заманит,

Закружится голова —

Тут как тут усмешка встанет,

Неприметная сперва.

И порою

С той усмешки —

Лучше б вдоль спины бичом!

Девка щелкает орешки,

Усмехается —

О чем?

Или в праздничном застолье

Мужичонка —

Сам не свой —

Запоет и глянет болью,

Болью все еще живой.

То ли вы ему не любы,

То ли горе велико?

Усмехнется,

Вытрет губы,

И пошлет... недалеко.

Виктор Баранов

МАЛЕВКА

Заколочены окон глазницы,

В лопухах и бурьяне сады,

Во дворах ни коровы, ни птицы,

Только плесень густой лебеды.

Было время — Малевка гудела

На лугах, на полях и токах,

Залихватски плясала и пела

После солнышка — в полный размах.

У плотины спасительной лодкой,

Благодатью, надеждой села,

В лихолетье — кормилицей кроткой

Чудо-мельница раньше была.

А теперь здесь пустырь и суглинок...

Но не это меня привело.

За оградой, под сенью лозинок,

Спит ушедшее наше село.

Но и там, на пустынном отшибе,

Не нашел я того, что искал:

Даты с именем светлым на глыбе,

Что для мамы отец высекал.

Эх, отец! Привечает добротно,

Для него я плохая родня.

Он горюет со мной неохотно,

Будто путает с кем-то меня.

Лариса Надымова

ГЛАЗА-ХРИЗОЛИТЫ

Сказ

Не больно-то я мастерица сказки-то сказывать. Они ведь, как вышивание доброй работы, узорочьем всяким должны пленить или, что терема расписные, — маковками да вырезными коньками тронуть. Это я, конечно, о сокровенных словах намекаю, о золотом семени, что внутри каждого хранилось бы. Да уж ладно. Как сумею.

Давным-давно в нашем краю, где текли светлые речки, будто песни, а притоки, что припевочки, в краю, где каждое дерево не листвой, а сказкой-пословицей шумело, средь белоствольных берез селение было. Радостное, чистое. Жители его, бывало, все в белых рубахах ходили. От старого до малого. Дружно жили люди. Кучно, как деревья в лесу.

Пришла как-то в это селение на житье старуха хромая, с медным обручем на голове. Да нелюдимая такая! Ни имени своего, ни роду не назвала. И поселилась за большим оврагом у Синеусова кургана. Жизнь кругом шумная, веселая. Лишь у этой пришлой хромой ни песен, ни басен тамотко. И стали все ее Колчедыхой прозывать. Не безымянной же ей быть! Даже шутку выдумали: «У нас, говорили, даже кочет не ку-ка-ре-ку кричит, а Кол-че-ды-ха

Ну смеялись люди. Спроста, конечно, незлобиво. Только когда до самой Колчедыхи дошла эта присказулька, она в сердцах выругалась. А потом почти все селение — мужики зубами, а бабы поясницей — маялось. Разом дотумкали, кто такая Колчедыха! Переможились кое-как, но в ножки кланяться не стали.

Жизнь своей колеюшкой пошла. Никто бы больше о Колчедыхе и не вспомнил, да случай вот такой вышел!

Жили там две подружки — Ксюша и Нюша. Ксюша — хоть с лица воду пей, красивенькая была. А Нюшу судьба обидела. И вот полюбили они разом одного парня. А тот, ясно, выбрал Ксюшу. И родители уже сговорились — вот-вот свадьбе быть. А Нюша сохнет. Все ей кажется, что парень-то предназначен ей с рождения. И сердце, мол, чует, и сны о том же подсказывают. Да не сбываются ее думки тайные.

И надумала она к Колчедыхе сходить: дескать, сжалится та, присоветует чего-нибудь. Говорят, знающая шибко. Отправилась ночью. Вот и дом ее. В чертополохе да в репье. Сама, что ли, сеет? Стукнула Нюша в окошко. Выглянула хозяйка, зайти велела. А голос какой-то болезный. Пожаловалась Нюше: «Как месяц народится, спать не могу, хвораю».

Зашла Нюша в избу. Хмельной теплый дух ударил в голову. В большом чане, на очаге, варились диковинные травы, корешки. Усадила Колчедыха гостью. А та совсем оробела, но держит себя — обратного пути нет. Потом, осмотревшись, стала наблюдать потихоньку за старухой, что к оконцу подошла. Видит — протянула та свой костлявый перст и манит с неба месяц. Колдует и не стесняется чужой девчонки! А месяц светлый, как живой, упирается, но плывет нехотя к ней, безвольный. Приплыл прямо в ладони к старухе. Уложила она его в люлечку и в подпол спрятала. Рассыпались по половицам черным узенькие золотые стежки. Подошла ведунья к Нюше. А наша девка и рот забыла закрыть, глядя на ее проделки.

Рассмеялась колдовка, довольная собой, и говорит: «Я еще маленькая была, когда взглядом своим лягушку со змеей расцепила. А то как сошлись гады, а оторваться глазами не могут... Я им и помогла... Ну, сказывай, зачем пришла?»

Тут Нюша потупилась. А Колчедыхе и так все видно, на лице девушки, как на белой бересте, написано. «Все вижу», — молвила колдунья, щеку ладошкой подперла, ну как простая баба! Горюет вроде. Сочувствует Нюше. Потом вышла в другую комнату-сердовушку. Принесла мешочек. Раскрыла его и высыпала на стол камешки самоцветные. Никогда не видывала их Нюша. Загляделась даже. Разные они были: и голубые, и синие, и алые, как рябина в огне. И тут-то шепчет Колчедыха Нюше: «Что девке, мол, надо? В первую очередь, глаза! Да такие, чтобы ух!»

Испугалась поначалу Нюша, а потом обмякла, развеселилась. То ли пары от ядовитых кореньев подействовали, не знаю... А камешки светятся, мигают, будто глаза девичьи. Опять шепчет Колчедыха: «Ну, давай, девонька, свои глазоньки! Мне, подслеповатой старухе, сгодятся, а ты бери вот эти, хризолитовые, с золотой искоркой. До глубокой старости служить будут: и молодость в них, и краса вечная».

Зажмурилась на миг Нюша, а потом и подставила глаза свои живые колдунье...

Что же дальше было? Добилась своего девушка. Счастье близкой подруги вспять повернула. И парень-то в толк не возьмет! Как же он раньше глаза Нюши не замечал? Зеленые, с золотым, будто солнышком, огоньком. Как же красоту такую обошел? Полюбил ее крепко. О свадьбе твердит. Однако до венчального дня вдруг занедужил. Лежит, тулово поднять не может. А сам, люди сказывали, так и глядит на Нюшу... Так и зацепенел...

Поняла девушка, какую погибель принесли ее глаза-хризолиты, да поздно. Нельзя, видно, мертвый камень любить.

Юрий Морковкин

МЯТЛИЦА

Рано утром глянул на небо, — лишь местами белые бороздки — следы от самолетов. Едем в лес! Это известие мои ребятишки восприняли с восторгом, даже пес Боргес привстал на толстых лапах. Но его не возьмем: вид страшный, может напугать невзначай.

А дети уже со двора коляску на улицу волокут. Миша, ему два года, усаживается на деревянное дно. Коля постарше — он будет ехать стоя.

На крутом берегу Громатухи, в густом ольховнике, под елкой выбрали место. Миша копошится рядом, а вот Коля — не удрал бы куда с поляны! Кружится над ним желтая бабочка. Мятлица! Как давно это было...

Перышко Вовка, Костыль Валерка, Алька, Ленька... Нам было тогда по шесть. Мы убегали на Сож. Наш Сож впадал в Днепр, а Днепр в Черное море, рассказывал Колька Котляр, есть матрос Кошка и адмирал Нахимов. Они уж Гитлера косого точно поймают. Мамки кричали: «Не убегайте далеко, война ведь!» Но мы убегали к мельнице, на луг. Там в высокой траве играли. Бабочек на лугу тьма, но все мигом разлетались. А одна, покрупнее других, всегда играла с нами. Правда, никого близко не подпускала, только Кольке Котляру садилась на плечо.

38
{"b":"255985","o":1}