ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

С чего открывать концерт? Куда вставить неудобную, трудно сочетаемую с другими произведениями рок-сюиту «Утро планеты»? Чем завершить концерт? Эти вопросы вплоть до самого важного отчетного концерта не находили ответа.

Никак не получалось — просто сесть за стол и «вычислить» концерт. Слушатели своими эмоциями постоянно вносили коррективы. Таким образом, программы «Ариэля» — это отчасти и творчество слушателей.

...Как один концерт не похож на другой, так не похожи друг на друга и репетиции. Бывают добродушно-вольготные (это поначалу), бывают деловые, когда все удается с первого раза. Бывают и резкие, нервные в конце репетиционного периода перед сдачей программы областной комиссии.

Но все репетиции начинаются одинаково.

Раньше всех на пустой сцене концертного зала появляется рабочая группа. Устанавливается аппаратура. Ритуал этот отработан до мельчайших подробностей. Имеют значение и несущественные на первый взгляд детали. Например, Борис Каплун по всей стране и за границу таскает за собой красную тряпицу, которую аккуратно на каждой репетиции или на концерте стелет на стульчик. Без нее Каплун начинает нервничать. Гепп не расстается с какой-то обшарпанной подставкой в форме мениска.

Взрослые люди! Казалось бы, какая ерунда лежит в основе творческой уверенности. Но это детали из артистического мира, наполненного за долгие годы совместной работы своими мифами и не всегда открывающегося для непосвященного.

Лет шесть назад ленинградские социологи попробовали выяснить, из чего складывается микроклимат ансамбля. Удивленные фактом редкого для ВИА долгожительства коллектива в одном составе, они провели, по словам Сергея Антонова, «перепись взглядов населения». И похоже, уехали ни с чем. По крайней мере, вразумительно сказать о «секрете» «Ариэля» не смогли.

А секрета никакого нет. Есть незначительные, казалось бы, детали, принципы общения и главное, по-моему, уважение к внутреннему миру коллеги, если даже этот мир проявляется в таких чудачествах, как красная тряпица Каплуна.

В этом ключе разработаны, а точнее сказать, выявились со временем свои, ариэлевские методы воздействия друг на друга.

Например, юмор. Это важное средство поддержания в «боевом состоянии» внимания на репетициях. Оно всегда под рукой, используется «против» всех без исключения.

Репетируют фрагмент песни «Партизанская борода».

— Послушай, — обращается Ярушин к Геппу, который в этой песне солирует. — Что ты там поешь? «То ли девка, то ли детка...»

— Не, — серьезно поясняет Гепп, — тут, понимаешь, действует молодой бородатый партизан, а в тексте написано «то ли детка (он показывает рукой от пола росточек), то ли дедка».

— Песню надо петь понятно, — назидательно замечает Каплун, — чтобы она шла от самого что ни на есть... души.

И дальше следуют мгновенные экспромты по поводу этого «детки-дедки» пока, наконец, к общему удовольствию не выводят: «Итак, поем: то ли Геппка, то ли дедка».

Минута расслабления — и дальше в путь. Но решается и важная задача — добиться четкости слова, образа.

С юмором преодолевается и барьер неприятия.

Все замечания здесь стараются смягчить юмором, что, похоже, действует сильнее.

— В «Танкограде» ты вяло поешь, — бросает, например, Ярушин Гурову.

— Я же на репетиции, — оправдывается Гуров.

— Ах, на репетиции ты не можешь, как на концерте, — с деланным пониманием и сочувствием говорит художественный руководитель...

Гепп забыл мелодию.

— Ты гвоздиком нацарапай ноты на «Корге»... за шесть тысяч рублей, — подсказывает Ярушин.

Каплун добавляет:

— А лучше кнопочками выложи.

В такой форме здесь критикуют.

Бригада каменщиков, которая строит дом, не может себе позволить разбросать кирпичи и пытаться возводить здание во второй, в третий раз. Мы видим дом, как он сложился сразу. А на репетиции каждый раз, образно говоря, возникает все новое и новое здание будущего концерта. Не все находки можно повторить и порой становится грустно от невозвратимости счастливого открытия.

Однако потому-то мы и говорим о профессионализме, что раз за разом все глубже уясняют себе музыканты главное в песне, стараются это главное зафиксировать «намертво». На репетициях порой не замечаешь постепенности этой кропотливой работы, кажутся несущественными мельчайшие изменения в оттенках. И требовательность Ярушина, который хочет добиться именно такого тембра или оттенка, а не другого, кажется чрезмерной. И только после нескольких репетиций, когда микронами снимаемая шероховатость обнажает благородную основу песни, становится понятно, к чему стремились музыканты.

Ярушин четко видит, приближается ли к цели «Ариэль» или топчется на месте. И другие видят. Но он и зорче и требовательнее. Авторитет его как музыканта, как художественного руководителя непререкаем. Поэтому на первых порах создается даже впечатление, что какая-либо импровизационность, творческий поиск на репетиции отсутствуют. Просто Ярушин высказывает, что бы он хотел услышать, и артисты стараются выполнить его пожелания без всяких сомнений и вопросов: «А может, попробовать по-другому?»

Удовлетворяет ли такая жесткость музыкантов? Все-таки в природе жанра — импровизационная стихия, по меньшей мере, свобода высказывания. Однако «Ариэль» тем и отличается от других ансамблей, что здесь разрабатывается очень богатая полифония, сложный и прихотливый рисунок, в создании которого участвуют все инструменты, все голоса, и какая-либо вольность в этом процессе может разрушить найденное с большим трудом целое.

Это целое собирается на репетициях по крупицам, по крохам. Тут нет рецептов, нет формул. Никто не знает, каким таинственным образом музыка воздействует на людей. «Музыка — это стенография чувств», — говорил Лев Толстой. Но какие символы в этой стенографической азбуке главные, как узнать?

Почему одна песня у «Ариэля» получается, а другая не получается, а третья вообще всеми воспринимается как «не наша»? Задайте этот вопрос артистам, и никто не ответит. Это тайна, которая отделяет искусство от ремесла. Вот почему снова и снова на репетициях идет поиск единственно возможного тембра, темпа, аккорда.

В неудачно сложенном доме все-таки можно жить, тогда как неудачно сложенный «музыкальный дом» не нужен никому.

Особую стоимость в связи с этим приобретают отношения людей, сама атмосфера репетиции.

Я это понял не сразу. Во дворе филармонии хорошо слышно, как где-то на втором этаже выводит вокализ певица на своей репетиции, или торопливо, сглатывая звуки, «выдает» музыкальную фразу рояль. Но когда начинает репетировать «Ариэль», все звуки эти тонут в солидном звучании электромузыкальных инструментов. Поэтому на первых порах меня смешило загорающееся у входа на сцену красное табло: «Тихо! Идет репетиция!» Мне все казалось, что это табло надо бы повесить с другой стороны двери, перед глазами артистов «Ариэля», чтобы они не забывали о певице и о пианисте. Но потом я понял, как капризна вообще творческая атмосфера, как пугливо вдохновение, как недостижима ускользнувшая музыкальная фраза — отблеск мимолетного чувства.

Репетиция похожа на движение в фантастическом мире сновидений, когда лишь смутно чувствуешь притяжение далекой цели и идешь к ней на ощупь.

Иногда Ярушин сообщает название исполняемого произведения шепотом: «Дубро-овушка», давая как бы настройку, необходимую лирическую ноту. А иногда на репетиции больше, чем слова, помогают жесты. Вот вижу, как Гуров широким полетом ладони объясняет, каким ему видится развитие мелодии.

Стихия репетиции...

Заканчивается она у «Ариэля», как правило, «концертом по заявкам». Исполняются «любимые песни», то есть нетвердо кем-нибудь выученные. И если во время исполнения ошибется другой музыкант, восторженно кричит тот, кто заявлял:

— Так это наша любимая песня, старичок!

В такой момент Ярушин иногда останавливает репетицию и спрашивает:

— Кто играет без нот, поднимите руки. Так, Гепп, Антонов, Гуров...

46
{"b":"255985","o":1}