ЛитМир - Электронная Библиотека

   Дору мысленно отстранился от предстоящего глумления, и сосредоточился на Крысе. Если рассудить, то предстоящее празднество - хороший шанс. Возможно - единственно наилучших из всех. О том, что не успеет подготовиться, Дору сказал для отвода глаз. Он - мастер, и умеет работать быстро, даже с занозой в заду.

   -- Как связь держать будем?

   Игрок удивленно вскинул тонкую и местами плешивую бровь. Наверняка ждал каких-то вопросов, уговоров и торга. У Дору на этот счет имелись другие соображения. О деньгах будет отдельный, обстоятельный разговор. Марашанец терпеть не мог дважды мусолить одну и ту же тему, и еще только собирался готовиться к торгу. Но прежде, чем требовать немалую сумму сверх оговоренной, нужно заручиться доводами и аргументами, на которые Игроку будет нечем возразить. Так же немалую роль играла территория: в собственном экипаже толстяк чувствует себя селезнем в собственном пруду, и это дает ему некоторое преимущество. Совсем иначе он попляшет на чужой земле.

   -- Каждый день мой человек, - он выразительно кивнул в сторону занавешенного окна, - будет приходить в "Пеструю ленту" и проводить там два часа до полудня и два часа до заката. Ему можно передавать записки или на словах, - он безразлично махнул ладонью. - Он будет присматривать за тобой.

   -- Следить, - переиначил марашанец.

   -- Страховать мои интересы. - Игрок любил оставлять последнее слово за собой, и Дору согласился потакать этой прихоти. - Если ты хотя бы день не выйдешь на связь и не покажешься в таверне, я буду считать наш уговор расторгнутым, а тебя... ммм... - Он нарочно тянул время, подбирая слово, которое и так знал, - ... ненадежным.

   Дору опять поддакнул кивком.

   -- Будь уверен, я не дам повода усомниться в моей решительности.

   Игрок кашлянул в кулак, и откинулся на спинку сиденья. Дору увидел в этом сигнал к окончанию разговора и беззвучно покинул экипаж. Незнакомец, который привел его к экипажу - его теперешний связной - захлопнул дверцу, процедил Дору сквозь тусклый взгляд и прыгнул на подножку. Свист, щелчок кнута - и лошади сорвались с места, точно заведенные.

   Дору дождался, пока экипаж скроется за поворотом. Моросил дождь и Верхний Нешер укутала сырая пелена тумана. Наемник подставил лицо холодным каплям, с наслаждением ощущая, как краска, а вместе с ней личина болезного бюргера, стекают с него. Притворство - прекрасное средство пролезть в любую щель, но от него быстро устаешь. За свою жизнь Дору примерил столько масок, что начинал забывать - каков же он на самом деле.

   Дождь припустил, и очень скоро марашанец промок до нитки. На плечи опустилась неизвестно откуда взявшаяся обреченность. Он знал, что выиграет. Чутье ли нашептывало, или чувство безнаказанности, но какая разница? Все дни с момента получения задания и до последней минуты он сомневался, стоит ли ввязываться. Гнал неуверенность, убеждал поднявший голову страх, что давно пора переходить на уровень, достойный его навыков. Отчасти он и за инвигу ухватился именно потому, что какая-то часть его жаждала найти повод отступить. Но у Создателей кислое чувство юмора, иначе дело не приняло бы такой поворот.

   Дору вытер лицо ладонью, но оно снова стало мокрым. Морось превратилась в назойливый ливень, в шуме которого Дору слышалось противно хлюпающее: "Это будет твоя последняя охота".

Грифид

   Канцлер потер переносицу, в которой угнездилась глухая ноющая боль, словно он имел неосторожность вдохнуть гианских пряностей. Грифид глубоко втянул носом воздух - звук вышел такой, будто дул в заткнутый с обратной стороны кальян. Треклятая "сыпучка", остолоп повар снова приправлял еду дьявол знает какими травами и специями. Сколько уже в его бестолковую голову вколочено, чтобы не клал ничего, кроме соли - так нет, норовит по-своему вывернуть. Нужно бы потерять терпение и приказать поучить его плеткой - она остра на язык.

   Канцлер собрался с мыслями, перечитал написанное. Все не то из-под пера выходить, не письмо строгое, а бабский лепет.

   Он скомкал пергамент, встал. Колени отозвались скрипом: сперва одно, после другое, которое еще и щелкнуло, словно несмазанная дверная петля. Сдал он в последнее время, сильно сдал. Сороковой год только вот-вот отобьет, а чувствует себя тоскующим по могиле стариканом. От себя самого тошно, а что поделать? Все больше писанины, бумажной волокиты, от которой, как от жажды, никуда не деться. И некому перепоручить: если не бестолковые тугодумы, так чванливые святоши. Но больше всего зла, конечно, ни от тех или других, а от чинуш, метящих на его стул. Стервятники.

   Грифид мысленно скрутил им ругательный жест, который при народе показать не устыдился бы разве что работяга из порта.

   "Вот вам мое место, гаденыши!"

   Огонь в камине горел жарко - камердинер исправно за этим следил. Но Грифид все равно сунул еще пару поленьев и кочергой расшевелил огненный рот. Пламя жадно кинулось на наживу. Дождавшись, пока поленья немного прогорят, канцлер бросил между ними недописанное письмо. Пергамент сгорел быстро. Все нужно проверять самому.

   Грифид вернулся за стол, взял чистый пергамент, расправил его на писчей доске, взял новое перо и еще с минуту смотрел на чернильницу. Письма, навроде тех, которое он собирается написать, нужно сочинять после совета со всеми заинтересованными участниками. По всем порядкам, следовало собрать Конферат, обсудить тонкости и опасности, коих великое множество, но канцлер давно уяснил, что такие советы тянуться не один день. Более того, добрая половина из тринадцати почтенных задниц сразу же смекнет, сколько стоят их никчемные голоса.

   Грифид уставился на девственно чистый и острый кончик пера - вот он, идеальный инструмент убийства. Дай его слабому в руки - и вскорости получишь повод подвести его шею под топор. Канцлер считал себя человеком разумным и мудрым, но все равно седалище нестерпимо жгло опасение.

   "Откладывать некуда, и так много времени потрачено впустую".

   Грифид выдохнул, макнул перо в чернила и вывел первую букву.

   Когда он закончил письмо, перечитал его несколько раз и остался доволен, часы на главной башне пробили сердце ночи. Готово. Остались нехитрые манипуляции: обезопасить письмо печатью и заговоренным символом поверх нее. В былые времена, канцлер справился бы сам, но в последнее время все больше сторонился арканы. Для этого и много другого, есть Ланцер. Его-то Грифид и позвал.

   Тот явился не слишком быстро. Невнятно топчась на пороге, зевая и потирая запухшие веки, Ланцер являл собой образчик осмелевшего толстого пса. Он, несомненно, помнит все оказанные ему благодетели, продолжает исправно целовать руки и лебезить, но уже начинает забываться.

   -- Отчего так медленно? - Канцлер сел так, чтобы смотреть на опоздавшего прямо. Чего Ланцер никогда не выносил, так это взглядов глаза-в-глаза: сразу начинал дергаться, как прижатая к ногтю вошь. -Я кажется, говорил, что желаю, чтобы ты был возле меня в любое время, когда мне вздумается тебя позвать.

   -- Г... ггг... господин, - привычно петушиным голосом, запел он оправдание, - ... да я всего-то глаза прикрыл, а оно вон как получилось.

   Грифиду вдруг стало невыносимо скучно. Нет никакого интереса в том, чтобы устраивать словесную порку существу бесхребетному и жидкому, как дерьмо в его кишках. Но при всех своих бесчисленных недостатках, у Ланцера была пара-тройка достоинств, оглядываясь на которые Грифид вспомнил, чего ради держит возле себя этакое ничтожество.

   -- Вот, - канцлер кивнул в сторону свернутого в трубочку и подготовленного к печати пергамента.

   Ланцер низко поклонился - уж что-то, а спину он гнул отрадно! - и засеменил к своему господину. Все чародейство заняло не больше минуты. Поверх сургучной печати появился будто выжженный огненным пером символ ощеренной волчьей пасти.

   -- Исполнено, господин, - помощник опять сломил спину в поклоне, - наивернейшая защита, как ты знаешь...

57
{"b":"255999","o":1}