ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Я очень удивилась. Ведь ты только что восстановил свое положение. — Она смотрела на меня. — Ты же, помимо всего, честолюбив. И ты имеешь обыкновение уходить с головой во все, чем ты занимаешься. Или, — она улыбнулась мне, — так было раньше?

— Меня это тоже удивило, — сказала Рут, — пока я не узнала причин…

— В этом, конечно, не было ничего неожиданного, — вмешался Хант с улыбкой, преображающей его лицо. — Конечно, в этом не было ничего удивительного. Эта манера уходить с головой в любое занятие, вы ведь знаете, очень обманчива. — Он посмотрел на Одри. — У Чарльза эта привычка настолько сильна, что он уходит с головой каждое мгновение. И каждое его новое увлечение отличается от предыдущего. Сегодня он выступает, как убежденный и преданный науке ученый. Завтра он будет с такой же искренностью верить в то, что самое главное в жизни — это чувствовать себя сыном природы. А это значит, что он легко хватается за любое дело, ибо ни одно из увлечений не заводит его слишком далеко. Он увлекается без большой сосредоточенности, так ведь, Чарльз?

— Так, — ответил Шерифф, несколько рассерженный.

— Увлечения Артура, — продолжал Хант, — гораздо более длительны. Это почти жизненное призвание. Это новое увлечение может оказаться таким же. Если все пойдет, как я думаю, то я уверен, что так и будет. Увлечение наукой не могло продолжаться без конца, потому что, видите ли, Артур никогда не дает себе увлечься до конца. Какая-то частица его сознания всегда стоит в стороне и удивляется: «Почему я этим занимаюсь?» Он увлекается и сомневается. Большинство людей только увлекаются или только сомневаются. Но если вы увлекаетесь и сомневаетесь и не можете разрешить собственные сомнения, ну что ж, тогда увлечение кончается. Это та особенность Артура, которую я почувствовал в нем, понял много лет назад, эта особенность мешала ему поверить во что бы то ни было. Но способность увлекаться научила его понимать, что означает вера во что-либо. Он был способен проникнуть в суть, но до известного предела. Беспристрастность становилась на его пути. Но для меня — а я законченный неудачник, — он улыбнулся Рут, — настолько законченный, что места для зависти уже не остается, — это наиболее важная в нем сторона, потому что, если бы у него увлеченность и объективность шли одним путем, вы имели бы совершенно необычную комбинацию. Если Артуру повезет, у него получится. Он, видимо, считает, что игра стоит свеч. Но это не будет в сфере мирового — масштаба, — улыбнулся он.

— Я люблю, когда мне льстят в лицо, — сказал я, — ничуть не меньше, чем когда хвалят за глаза, но не слишком ли долго это продолжается?

— Хант прав, — сказала Одри, — ты именно такой, ты всегда был такой.

Рут торопливо спросила, обращаясь больше к остальным двум, чем к Одри:

— Каким он был в молодости? Я часто думаю об этом, — она посмотрела на меня, — но я не могу себе представить.

Шерифф состроил забавную гримасу.

— Он был более худым и более диким, кроме того, он обычно говорил глупости и сердился, когда с ним спорили. Иногда он напивался и болтал о жизненном опыте. При всем при том это был занятный молодой человек, но вы никогда не подумали бы, что он станет таким серьезным.

— Чепуха, — сказала Одри. — Он был даже серьезнее, очень часто. Я помню, как я изумилась, когда обнаружила, какой он веселый.

— Разница в том, — добавила она, — что он теперь стал гораздо спокойнее.

— Вы ведь знаете, — сказал Хант, — он жил очень напряженной жизнью. Представьте себе, что у него это отняли. Кое-что он при этом выиграл.

— И кое-что потерял, — сказал Шерифф.

— Что именно? — спросила Рут.

— Человечность, — сказал Шерифф.

— Нет, — сказала Одри, — иллюзии.

— Нет, — сказал Хант, — уверенность.

— Ну, ладно, — сказала Рут. — У него еще кое-что осталось.

Вскоре она увела Одри, и мы, мужчины, уселись пить кларет. Шерифф и Хант продолжали разговаривать и несколько раз обращались ко мне с какими-то вопросами, но я не поддерживал разговор, допил свое вино и отошел к окну. Красный фонарь на корме лодки, уходящей в море, мерцал вдали.

Я думал о том, что эти четверо мне дороже всех на свете. Рут я любил и помог ей найти себя. А что касается остальных… Когда я был полон любви к ним, я ничего для них не сделал. Теперь же, когда я все понимаю и пытаюсь им помочь, я не испытываю ничего, кроме щемящей грусти.

Я рассмеялся.

— Что случилось? — спросил меня Шерифф.

Я повернулся к ним.

— Просто вспомнилась одна шутка, — сказал я.

3

Уикенд прошел очень приятно. Все старались быть внимательными и сердечными друг с другом. Рут с Одри ходили гулять. Хант и я играли в теннис, и Шерифф, который всегда был душой общества, находился в блестящей форме. Мы уговорили их остаться до вторника, и все были очень огорчены, когда пришлось прощаться с Хантом, который должен был уехать первым.

— Нравится мне этот человек, — сказала Одри, — и всегда нравился. Я прямо готова влюбиться в него.

— Для него это было бы очень хорошо, — сказал я.

— Он просто очарователен, — сказала Рут. — Обычно я не верю в такие вещи, но в нем как-то ощущаются неисчерпаемые внутренние возможности. Но…

— Он будет преподавать в одной и той же школе всю свою жизнь, — сказал Шерифф.

— Да, — улыбнулась Одри.

Ко мне вернулись те мысли, которые пришли мне в голову в первый вечер их приезда, мне захотелось немного помочь им в жизни.

— Хорошо бы придумать что-нибудь для него, — сказал я. — Быть может, со временем удастся что-то сделать. Но это довольно трудно. Его качества вопиюще не способствуют продвижению в жизни. А твои, Чарльз, наоборот… Ты не возражаешь, если я буду подстрекать тебя стать преуспевающим ученым?

— Если я сумею взять себя в руки, — улыбнулся Шерифф.

— Может, мы уйдем и поговорим на эту тему? — предложил я. — Это слишком специальный разговор, — пояснил я Рут и Одри.

— Мне бы хотелось послушать, — сказала Рут.

— А мне тем более, — сказала Одри.

«Чтобы заставить Шериффа что-нибудь сделать, — подумал я, — нужна аудитория».

— Ну так вот, — сказал я. — У тебя никогда не было достаточного размаха. Твои исследования всегда шли по принципу: сделал дело — и с плеч долой. Ты брал мелкую частную тему, разрабатывал ее — очень ловко и со знанием дела, — а затем брался за другую маленькую тему, совершенно не связанную с предыдущей.

— Это правда, — сказал Шерифф, — абсолютная правда.

— Именно так бессистемно и работают большинство людей, — говорил я, — но этого недостаточно. Это не способ заниматься исследованиями, или писать книги, или делать что бы то ни было более или менее успешно. За всем этим нет концепции.

— Я никогда не умел думать, — сказал Шерифф, — я умный человек, но это мне не дано; я просто не могу думать. Систематически, я хочу сказать. По-моему, у меня не хватает характера. Понимаете, — пояснил он Рут, — я никогда не играл в крикет.

— В этом все дело, — добавил он.

Я улыбнулся.

— Если ты хочешь добиться успеха в науке, тебе нужно иметь концепцию. Понимаешь, кроме умения, должна быть идея.

Настроение Шериффа сразу переменилось.

— Я бы многое отдал, чтобы добиться успеха. Я уже достаточно валял дурака, — сказал он. — Я устал от вечного безденежья. Грош мне цена, если я и впредь буду так бесцельно растрачивать время. Но откуда, — спросил он, — мне взять концепцию?

Я помолчал.

— Видишь ли, у меня есть ряд идей, которые я теперь никогда уже не осуществлю, — сказал я. — Некоторые из них довольно интересны. Я могу за них поручиться. Две я начал разрабатывать перед уходом и знаю, что они обязательно принесут успех. Совершенно ясно, что ты должен ухватиться за оставленные мною концы — мы потом выберем самый лучший — и заняться настоящей плодотворной работой. Ты составишь себе репутацию еще до того, как тебе стукнет сорок.

— Великолепно, — закричал Шерифф и потом добавил, как бы между прочим — Но тебе-то самому они не понадобятся?

73
{"b":"256002","o":1}