ЛитМир - Электронная Библиотека

- Вы были совсем другой, - говорит Марангони.

- Я постарел?

- Со всеми случается, это нормально. Для своего возраста вы хорошо выглядите, - утешает он меня.

- По-моему, ничего не меняется, - говорю я скорее самому себе, чем ему.

- Мы сажаем деревья, ведь так? Ямка, семечко, ямка, семечко. Некоторые из них уносит ветер, губит засуха, некоторые прорастают.

- А что дальше?

- Дальше ничего, это и есть жизнь, так вы нам говорили. Вы объяснили мне многие вещи, я их помню до сих пор.

Я же забыл почти все.

Мое лицо и мои слова исчезают, экран становится темным. Марангони вынимает кассету, прячет в черную сумку.

- Рад был снова увидеть вас.

- Я тоже рад.

Мы обнимаемся в этой комнатке, отрезанной от внешнего мира, как друзья, как чужие.

- Приходи, когда захочешь, - говорю я.

- Если не будет свадеб, - смеется он.

В сопровождении вахтера, который все это время стоял в дверях, я направляюсь в класс. Ямка, семечко, думаю. Одно и то же, хотя все меняется.

На стене в коридоре написано: МНЕ СЕГОДНЯ ВОСЕМНАДЦАТЬ, Я УЖЕ ДАЛЕКО. Беру авторучку и, не обращая внимания на стеклянные глаза вахтера, приписываю: МНЕ СЕГОДНЯ СОРОК, И Я ВСЕ ЕЩЕ ЗДЕСЬ. Я испытываю странную гордость и вместе с тем чувствую, что смешон. Вахтер смотрит на меня, на его лице обозначается робкая улыбка. Никогда не видел, чтобы он улыбался.

- А мне, мне-то шестьдесят, и всю жизнь я убираю ваш бардак, подметаю за вами… - говорит он.

ПереводИтины Боченковой

Пузыри

МАТЬ стоит позади своего сыночка, руки на его худых плечах: она тут же придет ему на помощь, если он ненароком забудет слово, но у него все получится, ведь они много раз репетировали. Их обступили родственники, принарядившиеся по случаю рождественского вечера: согласно ритуалу, соблюдаемому десятилетиями, самый младший читает стихотворение, все умиляются, все ему аплодируют, затем штурмуют гору подарков под елкой; и, наконец, - ужин с салатом оливье и лососем, рождественским угрем и апельсинами, шампанским и семейной болтовней. И так из года в год - никаких изменений. Дети, которые когда-то рассказывали стишки, сегодня - взрослые мужчины при галстуках, с лишними килограммами, женами, любовницами и хорошей работой.

На Антонино черные вельветовые брючки, белая рубашка, бабочка и лакированные туфли. Говорят, что он немного странный, так говорят учительницы и его собственные тети, последние, правда, - вполголоса и не без удовольствия. Для своих восьми лет он слишком худой и маленький. Он грызет ногти и смеется без причины, у него сощуренные глаза, будто в лицо ему всегда светит солнце. Он живет в собственном мире, говорит мать, он у меня поэт. И вот пробил его час: перед сверкающей елкой и грудой подарков в золотой и серебряной бумаге, перед взрослыми двоюродными и троюродными братьями, для которых главное - поскорее отделаться от родственников и присоединиться к друзьям, ждущим их на одной из центральных площадей. Смелее, Антонино, начинай, подбадривает мать и шепотом подсказывает первую

строчку: "Вспыхнула комета в небе ярким светом". Антонино молчит, раскачивается на каблуках и выпячивает губу, словно пойманная рыба в ведре. Смелей, Антонино, комета вспыхнула в небе, ты что - хочешь, чтобы она улетела куда-нибудь в другое место? И тогда Антонино отрывается от матери, делает шаг вперед. Я хочу рассказать стихотворение, я его сам сочинил, говорит он, но так тихо, что почти никто не слышит. Сам сочинил стихотворение? - спрашивает дедушка, он стоит в полуметре от внука, потому что боится пропустить хоть слово и лишить себя удовольствия, от которого раз в году у него тает сердце. Да, отвечает мальчик, я его вчера сочинял и позавчера тоже - даже в словарь смотрел - и хочу вам его рассказать. Теперь его голос звучит увереннее и громче. Ну, так начинай, не бойся, говорит троюродный брат, с потухшей сигаретой во рту и хриплым голосом, - тот, что работает в Лондоне и приезжает в Рим только на Рождество, чтобы рассказать, как трудно там жить и как хорошо там платят. С отвращением он вспоминает, как заканчивалось его собственное стихотворение, тридцать лет назад: "У нас, пастухов, безмолвные лица, сегодня младенец Исус родится". Давай, говорит тетя Матильда, которой из-за какой-то ерунды прооперировали грудь, как она всех уверяет, хотя и сама она и все знают, что у нее неизлечимый рак. Антонино уже не раскачивается. Серьезный и прямой, как палка, он говорит: сейчас начну, но не начинает. Давай же, смелее, подбадривает его отец, инженер, слишком старый для такого маленького сына, - вперед, ведь нас ждут подарки и лосось под майонезом. Он не думает о том, что с его сыном, старается не думать, потому что не хочет думать о плохом. И вот Антонино читает свое короткое стихотворение: "Пузыри пузыри прекрасные пузыри, кружатся как снежинки и пылинки, разноцветные краски и маски, пузыри пузыри воздушные пузыри, пузыри планеты и пузыри секреты, пузыри птицы и пузыри лица, смотри, летят пузыри, прекрасные пузыри, только в руки не бери, тут же лопнут пузыри, пузыри пузыри пустота внутри".

Все, конец. Взрослые аплодируют как всегда, дедушка громче всех, хотя он и не так сильно растроган, как ожидал. Он хотел бы услышать обычный стишок о младенце Иисусе, пастухах, рождественской звезде и о светлой радости в душе. Какой идиотизм, думает троюродный брат и зажигает сигарету. Антонино исчезает в объятиях матери, и можно начинать раздачу подарков. Туалетная вода, шарфы, книги, диски, свитера, рубашки, фотокамеры и даже несколько ювелирных украшений в утешение обманутым женам. Для Антонино - красный кожаный мяч и первые в жизни часы - пластмассовые, со стрелками. Он кувыркается на персидском ковре, сре-

ди разорванной золотой и серебряной бумаги. Пузыри, повторяет он, пузыри пузыри, - руки широко расставлены, голова свесилась набок. И за столом, пока взрослые говорят о политике, о поездках в Америку и в Англию, о работе, о дальней родственнице, которая умерла в Коста-Рике, Антонино ни на минуту не замолкает. Пузыри, прекрасные пузыри, кругом пузыри… Отец начинает нервничать, несколько раз приказывает ему замолчать и есть спокойно, мать тоже не выдерживает: на сегодня хватит, Антонино, угомонись. Но Антонино кричит еще громче, только и слышно: пузыри пузыри пузыри. Прекрасные пузыри, пузыри пустота внутри, только в руки не бери, тут же лопнут пузыри…

Разговоры о правительстве, о домах, о детях, которые требуют новых и новых расходов, смолкают на полуслове. Сначала все говорили, чтобы поддержать беседу, сейчас же все притихли. Над столом, будто пустое замерзшее небо, нависло неловкое молчание. В Лондоне жизнь в два раза дороже, но зато я и зарабатываю раза в три больше, говорит троюродный брат, который работает в банке, и тоже замолкает, морщась от бесконечных пузырей. Больная тетя трогает свою грудь и подавляет глубокий вздох, она давно привыкла подавлять свои чувства.

Пузыри пузыри пузыри, кричит ребенок, неприятно цокая языком. Отец встает, бросает салфетку рядом с тарелкой. Если ты не замолчишь, получишь по шее, сердито предупреждает он. Пузыри, кругом пузыри, повторяет малыш и смеется чересчур громко. Отец вдруг понимает, что боится ударить сына, боится и своего и его голоса, боится, что все лопнет как мыльный пузырь и ничего и никого не останется. Он хотел бы зажмурить глаза, но боится, что, когда через секунду снова откроет их, ничего и никого не увидит. И вдруг его собственная жизнь, и жизнь его родственников, и этот рождественский вечер, и другие вечера и дни, и работа на стройке, растущие дома, майонез - все это предстает перед ним как сон, как чужой сон. Пузыри, произносит и он, пузыри… - опускается на стул, сжимает потную руку Антонино, и ужин продолжается.

Последняя ночь

ПОСМОТРИ на эти огоньки в небе, смотри, как быстро летят самолеты, хочется прыгать от радости… ведь и мы завтра будем уже в воздухе, полетим отдыхать… ты еще не знаешь, пупсик, куда я тебя повезу… это сюрприз, положись на меня, и точка, твое дело собрать че-

7
{"b":"256057","o":1}