ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Для того чтобы добиться главной роли в спектакле, Илье совершенно не нужно было идти на все эти убийства, — фыркнула Алена. — Он вообще не собирался играть в «Гамлете» после предательства Журавлева.

— Ты же сама говорила, что театр — тот же дурдом. Нормальные люди обижаются и отступают, или обижаются и борются какими-нибудь цивилизованными методами. А человек со сдвинутой крышей может натворить такое, от чего у Чекатило волосы на голове встанут дыбом.

— Хочешь сказать, что у Ганина крыша поехала?

— Как и у всех в этом театре.

— А почему ты забыл про гуру, Марию Клязьмину и Людомирова? У Клязьминой было не меньше причин устроить резню. Людомиров вообще в связи с этими убийствами поднялся от второстепенных ролей до роли Горацио. Кстати, послания от имени Гамлета — это его идея. А гуру…

— Гуру — крепкий орешек. Пять раз уже пытался поговорить с ним, и все без толку. Создается впечатление, что ему плевать на милицию, как и на все мирское. Похоже, положил он и на тот факт, что его могут признать убийцей.

— А что ты еще хотел от духовного лица?

— Я никак не разберусь ни в его сане, ни в самой его религии.

— Спроси у Федорова. Он знает ненамного больше тебя, но такие теории разовьет, что навсегда отобьет желание и близко подходить к гуру.

— И тем не менее ни Клязьминой, ни гуру, ни того же Федорова в «Сатириконе» в час убийства не наблюдалось.

— Я же говорила тебе о своем де жа вю, — напомнила Алена.

— Сколько можно повторять! — скривился Вадим. — Вполне вероятно, что твое де жа вю как раз и было связано с тем, что в толпе ты увидела Ганина?

— Если бы я увидела Ганина, так бы и сказала. И не стала бы прикрываться этим термином.

— Ты могла увидеть сотню знакомых лиц, совершенно не связанных с убийствами.

— Нет, у меня промелькнуло чувство, что я заметила кого-то, кого совсем недавно видела именно в театре. В конце концов, вспомни про песенку Элвиса Пресли: «Ты твердил, что мне показалось, а ведь мне далеко не показалось».

— Это называется ударом ниже пояса, — нахмурился Терещенко. — Запретный прием. Тогда действительно ничего не указывало на наличие песни, кроме твоих утверждений, разумеется.

— Ну, — она развела руками, — и в чем разница?

* * *

— Дьявол! — снова взревел главный. — Почему сцена стоит!

— А чего с ней будет, — лениво отозвался откуда-то снизу совершенно осипший голос главного механика.

— Романов, — проникновенно обратился к нему режиссер, — в этот момент сцена должна крутиться. Или ты забыл?

— Сейчас закрутится, — пообещал тот. — Кто же виноват, что рабочего нет на месте. У нас же все на кнопочках, только кнопочки в разных местах. А сапоги-скороходы мне не положены по должности. Ну нет сегодня у меня рабочего, подумаешь, трагедия — сцена на пять минут опоздала.

— Ты, собачий сын, срываешь мне репетицию, — устало ответил ему главный и, обхватив голову руками, упал на стул.

— Я не обязан каждого приводить на работу за руку. Один отгул просит, потому что похороны, у другого — свадьба, у третьего — зуб болит, четвертый — с похмелья, а я отдувайся за всех. Сколько раз просил увеличить штат.

— А разве тебе не прибавили рабочего полгода назад? — убитым голосом ответил ему режиссер.

— Прибавили! — под сценой что-то щелкнуло, и оставшаяся часть ответа потонула в лязге, с которым декорация поплыла в сторону. — … Так ведь его все равно нет, — закончил свою мысль механик уже в наступившей тишине.

— Я не могу здесь стоять! — взвизгнула Клязьмина и демонстративно отскочила к кулисам. — Такое ощущение, что все вот-вот на меня обрушится.

Часть декорации, изображающей серую стену замка, действительно угрожающе покачивалась над ее головой.

— Романов, — позвал главный, — когда ты смажешь все это барахло?

— Когда деньги дадите, — отозвалось снизу, — а то нагородили наверху, ни один подшипник не выдержит. В таком случае я не отвечаю за ваше искусство. Рухнет это все когда-нибудь, помяни мое слово. По нашей гнилой сцене ползать нужно, да еще с осторожностью, а вы тут пляшете. Нашли тоже Большой театр!

— Что ты хочешь сказать! — истерично поинтересовалась Маша. — Что с моей комплекцией сюда и соваться не стоит.

— Да бог с вами, девушка! Суйтесь куда угодно, только ответственность с меня снимите, — невозмутимо ответил ей механик, — а то, как прыгнут человек десять сразу, так и провалятся.

Маша не преминула пустить слезу от обиды.

— Забыл поблагодарить тебя за откровенность со следователем, — шепнул Алене Ганин. Причем в голосе его слышался большой процент язвительности.

— Не стоит, — кисло улыбнулась она, — я сказала Терещенко, что встретила тебя в коридоре «Сатирикона» еще до того, как мы нашли труп.

— Сейчас являются ко мне в гримерку всей шарашкой: следователь твой, начальник его усатый и еще трое с автоматами наперевес. «Гражданин Ганин?» — спрашивают, будто первый раз меня видят. Я им говорю: «Я». А они: «Не хотите ли сами предоставить то, что мы собираемся искать?»

— Ну? — выдохнула Алена, чувствуя сжигающий щеки стыд.

— А что я? — Илья развалился в кресле, закинув ноги на передний ряд, совсем как Журавлев, когда давал Алене свое последнее интервью. — Я им говорю: отдал бы вам, ребята, все свои сбережения героина и золотом партии бы поделился, а потом чистосердечно признался бы, куда Янтарную комнату полвека назад заныкал, да только не имею я ко всему этому никакого отношения.

— Ты говорил с ними, как профессиональный преступник! — усмехнулась она.

— А другого языка они ведь не понимают. В общем, разворотили мою гримерку, разобрали стол по дощечкам. «Ладно, — говорят, — пока ничего». И пошли к Машке. А следователь твой напоследок таким взглядом меня смерил, словно я ему, как минимум, миллион баксов должен. Вот и думаю теперь: может, действительно, когда занял у него, да забыл…

— А чего ты так распереживался-то? Не нашли же ничего.

— Вопрос не в том, нашли — не нашли. Вопрос в том, с каким видом искали. А они рылись в моей гримерке с такой суровостью на рожах, словно ожидали там найти улики всех не раскрытых за историю сыскного дела преступлений.

— Пойдем разберемся, — она решительно поднялась.

— Нет уж, — усмехнулся Ганин. — Хватит с меня. В конце концов, у меня репетиция, — он одарил ее лучами своих серых глаз. — И тебе, Аленка, не советую лезть в это дело. Они теперь там все озверелые.

* * *

Не вняв уговору Ганина, Алена все-таки решила поговорить с Вадимом. «Одно дело подозревать человека, другое — устраивать на него травлю. Да и какого черта!» Она подлетела к гримерке Маши Клязьминой, где, по ее мнению, должен был находиться сейчас Терещенко. «Можно представить, как разверещится Маша, когда увидит бардак, устроенный при обыске!» — злорадно подумала она.

У дверей гримерной толпилось довольно много народу. Она моментально выделила из толпы Вадима и Горыныча. Кроме них, с ноги на ногу переминались трое со скучающими лицами, правда, без автоматов, и двое весьма внушительного вида парней со стрижеными затылками. Наличие последних в группе хранителей порядка Алена не смогла объяснить. К сотрудникам милиции те явно не принадлежали, скорее наоборот. Впрочем, это она поняла из дальнейшего разговора.

— В общем, так, мужики, — сказал один со стриженым затылком. — Чисто по-человечески мы понимаем ваши трудности. Помочь нужно. Это без всякой дури. Мы ж не лохи, сечем кое-что. Нашего пришили — мы хотим знать, кто. И в этом поможем.

— Да не стоит, — попытался отказаться Терещенко.

— Не мути воду, — второй верзила положил руку ему на плечо. Это был жест Геракла, решившегося защитить лилипута. — Ваши трудности нам известны. Мы тут, конечно, не Шерлоки Холмсы, но кое-что в убийствах сечем, — другой рукой парень многозначительно потрогал карман пиджака. Сомневаться в последнем утверждении было бы просто нетактично. — Нашего шлепнули. Кто шлепнул, мы найдем. А остальное — не ваша забота.

37
{"b":"256082","o":1}