ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Важен порядок, Василий! Он не имел права так ехать… И вот, пожалуйста: сбил пешехода.

— Ничего, — то ли засмеялся, то ли закашлялся Василий. — Годом раньше, годом позже — какая разница! Все равно помирать.

Голоса их хоть и сохранили индивидуальные особенности, но были до содрогания безжизненными. Один из собеседников, тот, что выше ростом, держал в руке подобие батожка, на который то опирался, то помахивал им не без щегольства.

— Небось, выпил у тещи на именинах, на бровях домой шел.

— По себе судишь, Василий, по себе.

— Да все выпить-то не дураки, чего там! Одни пьют в открытую, другие в уголку, тайком. Я вот никогда не скрывал — пил и все тут. Коммунары не будут рабами, понял?

Словно порывом ветра подхватило этого Василия и понесло в сторону. А тот, что остался, только теперь заметил меня.

— Ваше? — спросил он, указывая батожком вниз.

Это о теле моем, распластанном на обочине дороги.

— Научно-технический прогресс собирает с общества дань человеческими жизнями, — сказал он. — Небось, вы и виноваты?

А я мгновенно вспомнил, как вступил в сквер со стороны торгового центра, как шел по аллее, размышляя о девочке Вите и наших сказках. Я был тогда в глубокой задумчивости…

6.

Боже мой, если б только я не шагнул на дорогу, а задержался на той тропиночке всего на одну-две секунды — мотоциклетная смерть пронеслась бы мимо, и все совершалось бы своим обычным, привычным порядком: я дошел бы до дому и сейчас мирно укладывался бы спать.

Как нелепо, из-за сущей мелочи я погиб! Всего один шаг с тропинки на дорогу. Из-за такого пустяка… потеряна жизнь. Я начал сознавать цену того достояния, которым обладал и которым распорядился столь небрежно. А оно хотя бы в том, что можно лежать дома на диване и читать при свете ночника… а рядом, в соседней комнате, спала бы жена, спокойная, не объятая тревогой.

Кстати, как талантливо она спит! Наверное, переход ко сну у нее начинается уже в те минуты, когда она еще только укладывает постель — движения замедленны, вид рассеянный. Спросишь: «О чем ты задумалась?» — «Я? Ни о чем. Так…» А голос уже сонный. Потом раздевается и ложится; некоторое время я слышу, как она шевелится, ища самое удобное положение, подбивает подушку, одеяло. Но вот затихла и — все. Избави Бог ее в эту минуту потревожить: окликнуть или поцеловать. Будет очень сердиться и на другой день устроит великий разнос с упреками в жестокости, бездушии и более того.

Когда мы спали вместе, то есть на одной постели, я угадывал момент ее «отплытия в сон» по едва заметному вздрагиванию тела, и это меня всегда смешило. «Ну, все, кончается, — думал я, едва сдерживая смех. — Предсмертные судороги…»

Сон — это маленькая смерть. Так сказать, тренировочная. Но все-таки сон есть жизнь. В нашем же супружеском единении я ощущал сон, как разлуку: мне было досадно, что мы видим разные сны, что во сне лишь наши тела рядом, а сами-то мы врозь. Это огорчало меня.

«Любимая, прощай, пора ко сну. / Опять он нас надолго разлучает. / В последний раз губами прикоснусь / К твоим губам… как этот миг печален! / Я день прошедший был тобой любим / И счастлив тем, что находился рядом, / Взволнованный дыханием твоим, / Завороженный голосом и взглядом…»

Свояченица, приехавшая к нам однажды в гости и отметившая мою привязанность к жене, сказала:

— Это что-то ненормальное. Посоветуйся с психиатром.

— Мадам, — отвечал я ей со смехом. — Это любовь! Тут ничего не поделаешь. От нее нет исцеляющего лекарства. Это любовь, мадам!

Улица с односторонним движением…

7.

Человек с батожком о чем-то спрашивал меня; я же, занятый своими мыслями, не слушал его. А он повторил:

— Кем вы были… в миру? Я имею в виду: до вашей трагической гибели вот сейчас на улице.

Потрясающий вопрос: кем я был? Тут два ключевых слова: «кем» и «был». Уже только в прошедшем времени. Да еще «трагическая гибель».

«Мы с ним стояли на сыром ветру, / Нас моросящий дождь кропил при этом. / Он спрашивал: „Кем были вы в миру?“ / И я сказал: „В миру я был поэтом“».

— Так-так… — понимающе улыбнулся Батожок, непонятным образом поймавший мою мысль. — Я слышал о вас. Говорили, что поселился, мол, у нас в Новой Корчеве литератор… член Союза писателей. Очень приятно познакомиться.

Мы любезно раскланялись.

— Что же, — сказал он, окинув меня благожелательным взглядом, — вас будут хоронить с оркестром и официальными представителями. Это ничего, что вы ссорились с властями, они должны исполнить долг в отношении такого покойника.

Вот, пожалуйста, еще словечко: «покойник». И это обо мне.

— Наверно, в районной газете поместят некролог с вашим портретом.

«Некролог?.. обо мне?» — удивился я, найдя это совершенно нелепым. То есть неприложимо было как-то…

— В каждом городе есть чтимые усопшие, — продолжал Батожок. — А без них что за город! Иногда и незначительное лицо возводится в герои, ему присваивают звание почетного гражданина. Так что в случае с вами надо и достойное место для могилы найти, и факт смерти отметить в местной печати. Светлая, мол, память о нем навсегда сохранится в наших сердцах… и все такое.

Он еще раз оглядел меня и продолжал размышлять вслух:

— Нынче похороны дороги, — он покачал головой. — За рытье моей могилы запросили у жены… вдовы, значит, всю ее месячную пенсию! Может быть, при ваших похоронах администрация города оплатит и гроб, и венки, и рытье могилы?

— Не-ет, — сказал я убежденно и улыбнулся. — Я их огорчал… непочтительным поведением, публикациями в газетах и журналах…

— Как же вы так… неосторожно?

— Так уж получалось… само собой.

— А мне очень хотелось прожить так, чтоб меня похоронили подобным образом: за казенный счет и с произнесением торжественных речей, — доверительно признался Батожок. — Ну, и конечно, чтоб мраморную плиту: мол, здесь покоится… член партии с такого-то года… и так далее. Но вот не уважили, знаете ли, при похоронах, не уважат потом и могилу… хотя я верой и правдой… Жаль, очень жаль.

Я уже не слушал и подался от него боком, боком…

8.

Понесло меня, будто легкое перышко ветром, куда-то в сторону, сквозь дома, сквозь квартиры со спящими людьми…

В темной комнате молодая женщина полулежала на кровати, спустив к полу босые ноги, откинувшись спиной на подушки и положив руки по бокам большого живота. Она плакала. Я не успел понять причины ее слез и подумал:

«Ну, что ж, пусть плачет… но это жизнь!».

В другой комнате, то ли в этом же доме, то ли в соседнем, куда меня занесло, ребенок лет полутора ревел в полную силу легких. Мать поднялась с постели, взяла его на руки, а он продолжал свой рев…

И они жили, жили!

Рядом за стеной — а может быть, дальше? — праздновалось, по-видимому, новоселье: вещи еще не нашли своих мест, светили голые электрические лампочки, но люди, собравшиеся за столом, были веселы, говорили, перебивая друг друга, хохотали… А стол был сервирован наскоро: рыбные консервы в банках, отварная картошка в кастрюле, куски вареной курицы на листе бумаги, хлеб крупными ломтями, соленые огурцы в суповой тарелке…

И это была жизнь.

Двое, мужчина и женщина, лежали в постели и, не зажигая света, тихо пели. Их дети — в соседней комнате: мальчик в глубоком сне без сновидений, а старшая сестра его, лет десяти, как раз пробудилась, послушала поющих родителей вместе со мною, улыбнулась и тотчас заснула.

И это была жизнь, настоящая, счастливая.

Мужик сидел в ярко освещенной кухне, уперев угрюмый взгляд в стол. На столе перед ним стояла бутылка водки, стакан с жирными отпечатками пальцев, банка с солеными грибами, прямо на столе лежал большой соленый огурец с опавшими боками. Мужик был в промасленной робе.

Кажется, именно его я видел в кабине фантастически грязного ковшового экскаватора, на кабине которого проступала сквозь грязь гордая надпись:

9
{"b":"256100","o":1}