ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Чем больше предавался он размышлениям об увиденном, тем больше ненавидел трех сорванцов и тем более несносной становилась ему их весёлость. Не мог он только решить, что же делать, если случится ему застигнуть их за ночными проделками: сразу пройтись палкой по спящим телам или подождать, пока призраки из их снов улетят подальше и уже не позволить им вернуться. Вот тогда-то мальчишки целиком окажутся в его власти.

Жила в то время в Черитоне сморщенная старуха, слывшая колдуньей. Ютилась она в каменной хибаре на дальнем конце дороги, проходившей как раз под стенами островерхого дома Старого Нолликинса. И Старый Нолликинс, от которого уже оставалась почти что тень, однажды постучался к ней тёмным вечером. Видом своим она годилась старику в бабушки. Сидела старуха на корточках в углу у большого чугунного котла, где на медленном огне клокотало какое-то варево. Старик пробормотал свою историю о "трёх воришках и бесстыжих негодниках", а потом стал препираться о цене за совет. И здесь он хотел что-то выгадать... Наконец, он положил крону в высохшую лапу колдуньи.

- Если разбудить спящего, - сказала она ему, - до того, как порожденное сном видение вернётся в свою смертную оболочку, тогда наверняка случится его внезапная смерть. Не буди спящего, но не позволяй вернуться бродячей тени, тогда он навеки останется твоим рабом, и никогда не станет старше. А чтоб не подпустить тени, порождённой сном человека или зверя - всё равно - нужно иметь или бант любви из железа, завязанный наизнанку, или подвесить ржавую подкову вверх тормашками, или прибить гвоздём над замочной скважиной венок из веток бузины и ясеня, а все окна должны быть закрыты. Ни кирпичные стены, ни каменные, ни деревянные для таких теней не преграда, но они терпеть не могут железа.

И все её слова были частью правдой, а частью - ложью, потому что глупый старик отказался уплатить карге полную цену за совет. Он знал, и колдунья тоже знала, что на двери его был только деревянный засов, потому что он пожадничал заплатить за новые железные запоры. Воров он не боялся, так припрятав денежки, что ни один злодей на свете не отыскал бы их, хоть целую неделю рылся бы в доме. Он переспросил старуху, чтобы удостовериться, как долго обычный человек может жить и работать, если порождённая его сном тень не вернётся назад.

- Ну, это, - прокудахтала колдунья, - зависит от того, сколько ему лет, какая у него кровь и какое сердце. Бери их в первом цвету, тогда и сохранятся дольше.

Она уже давно догадалась, чего хочет старикан, и нравился он ей ничуть не больше, чем три его непоседливых трубочистика. Очень неохотно он бросил ещё монетку в костлявую ладонь ведьмы и направился обратно к дому, не зная, что старуха, чтобы проучить его за жадность, рассказала лишь часть правды.

В тот вечер ученикам выпала редкая радость поиграть в прятки в пустом доме, где было множество комнат и закоулков, но едва услышав шаркающие шаги хозяина на крыльце, они бросились на постель и притворились глубоко спящими.

Старый Нолликинс вернулся с пучком веток бузины и ясеня, гвоздём за десять пенсов, железным ключом, который он купил у старьевщика и который был когда-то ключом от мельницы богатого Джереми Первого в Стратфорде-на-Эвоне. Полночи размышлял он над словами колдуньи. "Конечно, - убеждал он сам себя, - кровь у них молодая, и моя палка не даёт им разбаловаться, а что может быть лучше для юного тела, чем долгий труд днём, скудная пища и свежий воздух на чердаке ночью?" Старый хитрец и впрямь думал, что если удастся ему не допустить порожденные сном тени обратно в тела, то три ученика никогда уже не станут ни старше, ни слабей, а будут оставаться такими же проворными и крепкими ещё сто лет. Тогда он сможет пользоваться их трудом сколько захочет, а перед смертью -продать. Уж он-то отучит их шляться по ночам, когда добрые люди спят в своих постелях! И впервые за много лет скудный ужин из корочки хлеба, ветчинной косточки и кружки воды показался ему манной небесной.

Следующий день был днём Святого Николаса, и было то время старых добрых английских зим. Землю уже слегка присыпало снежной крупкой, как зёрнышками саго, а речки и пруды застыли, как звонкое железо. Луна вышла в ту ночь чуть не в полном своём блеске, и лужи на главной улице Черитона сияли между домами в ее косых лучах, подобно китайскому хрусталю.

Поужинав в семь, Старый Нолликинс стал выжидать во тьме, не позволяя себе заснуть пять долгих часов. И тогда, перед самой полуночью, удостоверившись, что ученики крепко спят на чердаке, он на ощупь спустился по лестнице, осторожно приподнял запор и выглянул наружу. Никогда прежде открывшаяся ему картина не сверкала так ярко. Снег на коньках и скатах крыш, на резном камне домов светился белизной и был гладким, как тончайшая мука. Во всю длину улицы без фонарей не видать было ни человека, ни даже кошки, а звёзды сияли в серо-синем небе, как капли росы на колючках. И, конечно, как только часы на башне Святого Эндрю пробили двенадцать, чуть слышно полилась из дальней дали та же пронзительная и всепроникающая мелодия. Клянусь Богом, что если бы в жилах Старого Нолликинса оставалась хоть капля детской крови, то и его дряхлые кости не устояли бы и пустились в пляс по ледяной улице под эти звуки:

А ну, ребята, гулять пойдём!

Луна сияет, светло, как днём.

Прочь одеяло, прощай кровать -

Мы будем бегать, скакать, орать!

Есть настроенье - гони вперёд,

А если нету - потом придёт!

Хватайте обруч и барабан,

Трещотку в руку, свисток в карман!

А ну, пошарим на чердаке -

Там дядька прячет муку в мешке.

Тащите сахар, изюм, творог -

И выйдет знатный у нас пирог!

Только куда уж Старому Нолликинсу! Он проскользнул, как крыса, обратно в дом, втиснулся в чуланчик под лестницей, оставив дверь широко открытой, и стал ждать.

Но что это? На улице показались слабые мерцающие огоньки, донеслись крики голосков, совсем не похожих на человеческие, и через минуту-другую музыка загремела так, что стеклянный ящик на столе с моделью брига, оставшейся от недоброй памяти дедушки Старого Нолликинса, который сгинул в Тобаго, зазвенел в такт мелодии, и кувырком со своих кроватей в рваных штанишках и рубашках, босые, пронеслись, как ветер, со ступеньки на ступеньку, прикрываясь мешками, привидения его трёх учеников. Старый Нолликинс едва успел разглядеть блаженную улыбку на лицах, уловить блеск зубов в полуоткрытых ртах, как их и след простыл. Весь дрожа, словно в лихорадке, старец бросился вверх по лестнице, и через минуту по всему дому эхом разнеслись удары молотка, которым он вгонял десятипенсовый гвоздь над замочной скважиной двери чердака. Он подвесил ключ и подкову на веревочках, опустил молоток и прислушался. Ни шепотка, ни вздоха, ни вскрика не донеслось изнутри, но он не осмеливался открыть дверь в ужасе перед тем, что должно было предстать его взору.

Любопытство, однако, победило. Натянув плащ на костлявые плечи, он поспешил на улицу. Ну, конечно, там и сям повсюду на инее и снегу виднелись следы ног - во всяком случае, так показалось его завистливым глазам - потому что эти следы были не глубже касания крыла голодной птицы. В простоте своей он тешил себя мыслью, как ловко удалось ему провести своих учеников, и что теперь их пустые детские тела навсегда останутся у него в плену, готовые явиться по первому мановению и зову. Он решил последовать на заливные луга за тенями, которые уже скрылись из виду.

Долго он шёл и шёл, едва переводя свистящее дыхание и переступая ногами, и, наконец, подошёл к тому месту, где стояли кружком подстриженные ивы, а вода в излучине реки сверкала под луной, как стекло. Здесь среди пышных, одетых морозом трав, собралось удивительное общество, а неземная музыка, казалось, исходила из нутра расположенного рядом холмика, который называли Лагерем Цезаря ( Кесаревым Лагерем). Изнутри доносились голоса и пение. А везде по лугу блуждали радостные тени из детских снов со всего Черитона, из окрестных сёл и цыганских таборов на многие мили вокруг. Овцы здесь были тоже, и, когда старик проходил мимо, их жёлтые глаза поблескивали при луне. Никто не обращал внимания на детей и на "странников", созвавших их из снов.

4
{"b":"256244","o":1}