ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Временем располагаешь?

– Располагаю.

– Тогда идем с нами, перекусим вместе… Я отбываю на Юго-Западный фронт. Другого случая поговорить может не представиться…

Пересекли двор, вошли в дом и оказались в комнате с накрытым, неплохо сервированным столом. На столе – графин с водкой, запотевшие бутылки с лимонадом, парниковые помидоры, огурцы, мясные и рыбные закуски. Стулья, стоящие вокруг стола, зачехлены в белую парусину, в углу комнаты – фикус, на стене, против единственного окна, – портреты Сталина и Калинина. Федор Ксенофонтович даже не понял: находятся они в отдельной комнате столовой или в здании какого-то учреждения.

– Садитесь, – пригласил Павлов Чумакова и полковника интендантской службы, первым усаживаясь за стол. – Для начала давайте заморим червячка.

Выпили по рюмке водки, стали закусывать. Чумакову есть было трудно, да и был он весь поглощен ожиданием того, что сейчас скажет ему генерал армии Павлов. А Дмитрий Григорьевич задумался о чем-то своем, не поднимал глаз от тарелки. Потом, видимо ощутив неловкость от затянувшегося молчания или вспомнив, что Чумаков ждет его слов, заговорил, вновь наполняя рюмки водкой:

– Дорогой Федор!.. Тебе предъявляется обвинение в том, что ты не командовал как следует корпусом, переложив это нелегкое дело на плечи своего начальника штаба. А тот, ошеломленный гибелью семьи, тоже не проявил себя. И будто ты сам подтвердил это в своем донесении.

– Чушь какая-то! – тихо промолвил Федор Ксенофонтович.

– Потери твоего корпуса объясняются главным образом этим обстоятельством… И мне… – в голосе Павлова засквозил холодок, – небезразлично знать истину, чтоб понимать степень и своей вины.

– Чудовищно!.. – Федор Ксенофонтович посмотрел так, что Павлов отвел взгляд. – Но тебе известно, что на Нареве дивизии моего корпуса не отошли ни на шаг?.. А потом согласно твоему приказу корпус развернулся в сторону Гродно… Я, правда, не уверен, что это надо было делать, а точнее, уверен, что не надо…

– Я выполнял директиву наркома! – зло перебил Павлов.

– А я выполнял твой приказ, и корпус, имея девяносто старых танков вместо полагавшихся четырехсот новых, сделал все, что мог, и даже больше! О предположительных потерях немцев от ударов корпуса я написал в донесении.

– Вот видишь! – Из груди Павлова вырвался тяжкий вздох. – Все пишут точные данные, а ты – предположительные.

– Дмитрий Григорьевич, побойся бога! – В голосе Чумакова слышалась боль его тоскующей души. – Помнишь, в Испании ты со своими танкистами однажды в ночном бою помог нам пробиться из кольца. Ты сумел бы наутро доложить точно, какие потери нанес врагу?.. Правду об истинных потерях на войне узнают после войны.

Павлов молчал. Все-таки самая безмерная власть, перед которой отворяются врата правды, признается за разумом…

– Бой в окружении с превосходящими силами противника… Нет более тяжкого и страшного боя! – Федор Ксенофонтович словно размышлял вслух. – И как мы держались! Один только артполк танковой дивизии Вознюка в щепки растрепал огромную танковую колонну немцев. Кто мог точно подсчитать, сколько танков, бронемашин, мотоциклов, какое количество живой силы перемололи наши снаряды?.. Нам несколько раз удалось обрушиться на врага, когда он двигался колоннами. Что такое огневой артиллерийский удар кинжального действия? Страшно сказать! Целым дивизионом прямой наводкой из засады по скопищу машин и людей. И в лобовых столкновениях при развернутых боевых порядках, пока были боеприпасы и горючее, наши люди не посрамили себя. Когда корпус оказался расчлененным, даже тогда… А-а, да что там говорить! Писал я итоговое донесение, а самого съедала тоска: понимал, что руководству сейчас не до чтения бумаг.

– Но ведь именно на твои бумаги и ссылаются! – Павлов поднял рюмку, чокнулся с рюмкой Чумакова, стоявшей на столе. – Ссылаются на подписанные тобой документы.

– Кто ссылается? Где?

– Вчера утром на командном пункте фронта я случайно присутствовал, когда Лестеву[2] и Маландину докладывали об очередных итогах работы проверочной комиссии. В выводах о тебе отзываются не лучшим образом.

– Там даже состряпан отдельный документ, – впервые вмешался в трудный разговор полковник с зелеными петлицами.

– Отдельный? – удивился Павлов.

– Да. Для Военного совета фронта. Помните, еще Лестев спросил этого бригадного комиссара в авиационной форме… небольшого росточка такой… почему он лично не подписал бумагу?

– А-а, верно! Тот ответил, что с Чумаковым не беседовал и велел подписать какому-то подполковнику, который вызывал твоих людей и изучал документы твоего штаба и политотдела…

– И этот документ подписал подполковник? – насторожился Федор Ксенофонтович.

– Да, – ответил полковник.

– Фамилия его, конечно, Рукатов? – В голосе Чумакова прозвучала злая ирония.

– Точно, Рукатов, – озадаченно подтвердил полковник.

– Тогда все ясно. – Чумаков, кажется, обрел спокойствие; он лихо, с какой-то неожиданной веселостью выпил рюмку водки, с хрустом откусил кусок огурца, будто и не была у него ранена челюсть, и впервые улыбнулся. – Рукатов – мерзкий тип, которого я когда-то выгнал из полка. Во время испанской эпопеи он тоже писал на меня – в НКВД. Жалко, не дотянулись тогда руки раздавить гниду!

Все правильно угадал генерал Чумаков. Именно Рукатов, воспользовавшись тем, что в сводных боевых и политических донесениях особо подчеркивались боевые и моральные качества начальника штаба корпуса полковника Карпухина, и зная, что генерал Чумаков мог не успеть прибыть в корпус до начала войны, сочинил порочащий его документ, будучи уверенным, что подпись под документом поставит руководитель их группы и в военной сумятице истина не восторжествует. Страх перед Чумаковым делал низкую душу Рукатова еще более низкой.

– Ну вот, теперь ясно, – после паузы сердито изрек Павлов и требовательно посмотрел на полковника. – Возьмите, пожалуйста, этого Рукохватова…

– Рукатова, – подсказал полковник.

– …Возьмите его на себя… Чтоб и духу его…

122
{"b":"25636","o":1}