ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

С некоторых пор, у Бонифация-Бодуэна появилось ощущение, что он является отшельником в своем собственном дворце. Он подолгу блуждал по пустынным залам, подолгу просиживал в библиотеке. Она была кстати, чрезвычайно богатой в сравнении с тем, что можно было встретить при дворах европейских монархов. Здесь попадались книги даже из разгромленной Ямнии и Александрии. Чтение, которому король попробовал предаться, носило хаотический характер, ибо ни о каком учителе-собеседнике и речи не могло быть. Ко времени, о котором идет речь, король-затворник стал одним из самых начитанных людей своего времени, но вряд ли при этом мог быть признан человеком образованным. В его мозгу царил такой же хаос, как и в его душе. Он пробовал даже сочинять. Его перу принадлежал довольно пространный трактат, написанный в жанре вопрошания, и назывался он не без самоуничижения: «Царственный профан». Услышав о существовании в сарацинских землях многомудрого Маймонида, он написал ему несколько писем, в которых излагал свои сомнения по поводу существующих взглядов на природу вещей и божественную природу. Философствование на время облегчило его душевные муки. Но лишь на время, таково действие любой философии. Кроме того, Бонифаций-Бодуэн на собственном опыте убедился в том, что самое искреннее стремление к истине, самое самоотверженное любомудрие, может быть, помогающее излечиться от страха смерти как таковой, бессильно против страха смерти насильственной и, особенно, внезапной. А именно таковой ждал он непрерывно и постоянно.

Выйдя из библиотеки, Бонифаций-Бодуэн понял, что он не стал защищеннее от нависающего над ним тамплиерского топора, что он, перебирая фальшивые алмазы книжной мудрости, не чувствует себя укрытым от наглого и всепроникающего контроля храмовников.

Нет, он не чувствовал себя оскорбленным или задетым этим неусыпным, назойливым, а иногда даже пренебрежительным вниманием. Он и в прежней жизни не был особенным гордецом. Его отец оставил ему больше долгов, чем славы, даже само его дворянское происхождение стояло под очень большим вопросом. Так что, выслушивая выговоры от графа или барона в белом плаще, он не чувствовал себя очень уж задетым. Вообще-то он был идеальным работником для своего места. Покорен, тих, исполнителен. Первое время на него не могли нарадоваться в тамплиерском капитуле те, кто был посвящен в его тайну. Таких, кстати, было очень и очень немного. У него проявилось даже нечто вроде актерских способностей. Изредка, когда это было очень нужно, при большом стечении свидетелей, он мог сыграть величие и даже покапризничать по-королевски. Когда оставались только «свои», он мгновенно стушевывался.

Но странные происходят вещи. Актер, играющий роль короля, непостижимым образом на какую-то, может быть ничтожную часть, сам становится королем. А актер, играющий эту роль постоянно, все время носит в себе каплю королевского превосходства. Нечто подобное случилось с Бонифацием, игравшим Бодуэна. Незаметно для следивших за ним глаз тамплиерского капитула, на очень небольшую часть своего "я", он стал настоящим монархом. В нем завелось то, что могло оскорбиться.

Ставленники Храма, наводнившие во дворце, все должности от мажордома, до повара, хотя и не были посвящены в его тайну, видели в нем просто орденскую марионетку. Они знали, как обращается с Бодуэном великий магистр и прочие высшие чины и невольно заражались таким же к нему отношением.

Но Бонифаций-Бодуэн, готовый выслушивать стратегические поучения от первых лиц ордена, с большим трудом терпел выходки своих камердинеров и лакеев. И однажды случилось следующее. Латинский секретарь короля, доведя до сведения его величества последние пожелания великого прецептора иерусалимской области о сокращении цивильного листа, — то есть денег, издерживаемых на содержание двора, — позволил себе некое, слишком уж неуважительное замечание. Он спросил, повторить ли ему сказанное или "его величество напряжется и постарается все понять с первого раза? " В душе короля что-то повернулось, он как бы очнулся от некоего сна. Хлопнул в ладони и явились два стражника. Они тамплиерами не были. Даже не знали, что тамплиером является секретарь.

— Повесить, — спокойно приказал король.

— Кого? — удивились стражники, они не привыкли к подобного рода королевским приказам.

— Кого? — спросил также и секретарь, впрочем уже начавший догадываться, о ком идет речь.

— Его, — показал король на ошалевшего тамплиера, — и немедленно.

Тот упирался, орал, плевался, умолял, угрожал требовал, чтобы доложили графу де Торрожу, но все это было напрасно. Очень скоро он висел во внутреннем дворе с высунутым языком, словно демонстрируя, за что именно наказан.

Понятно, что его величество призвали объясниться. Он нашел, что сказать. Заявил, что фамильярный пренебрежительный тон, который взяли многие из орденских служителей в отношении его особы, ставит под угрозу разоблачения все предприятие. Во многих душах уже посеяны зерна сомнения. Злополучный этот секретарь позволил себе в присутствии третьих лиц такие выражения, что только немедленная виселица могла спасти престиж царствования.

Одним словом, великий магистр вынужден был принять объяснения, в самом деле — не менять же короля за то, что он наказал зарвавшегося секретаря. Граф де Торрож лучше, чем кто-либо другой, знал эту особенность тамплиеров — ни в чем не знать меры, никакие границы приличий не считались для рыцарей Храма Соломонова святыми.

С этого эпизода и начался постепенный, сначала почти незаметный, дрейф его королевского величества от берега Бонифация к берегу Бодуэна. Король не делал резких движений, он не бросился вешать всех подряд попадающихся на территории дворца тамплиеров, переодетых поварами и постельничими. Он просто стал окружать себя людьми, которые должны были быть верны ему лично. Еще раз произошла смена прислуги и кухонных рабочих, он хотел уменьшить риск быть отравленным по команде извне. Он увеличил плату дворцовым стражникам и сделал так, чтобы они знали, что получают деньги именно по его волеизъявлению. И так далее, и тому подобное. По поводу каждого такого мелкого своеволия у него бывали объяснения с чинам орденского капитула и тогда ему приходилось отступать, но чаще всего начинания и выдумки приживались. Очень скоро Бодуэн мог сказать себе, что о крайней мере, в своем дворце он является хозяином. Пусть мало кто его любит, но зато все от него зависят.

84
{"b":"25675","o":1}