ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Тут я почувствовал могильный холод на сердце и сказал:

— Учитель, пощади меня. Поднимись с земли.

Я ничего не услышал в ответ, да и самого дервиша больше не мог различить во мраке. Тогда я повернулся прочь и подумал, что старец, сделав свое дело, уже соединился с Единым и слился с холодом могильных плит, подобно истинным джибавиям, которых я некогда видел лежащими на белом мраморе посреди площади в Конье.

Садясь на коня, я услышал хлопанье вороньих крыльев, однако стук копыт о твердую землю тут же заглушил те эфирные звуки.

Двигаясь по сумрачной дороге к крепости Шинон, я старался не думать ни о чем. Более же всего старался не размышлять о трех предметах: о своей родственной связи с графом Робером де Ту, о возможной родственной связи с ним же трактатора Тибальдо Сентильи (я весьма часто вспоминал о нашем внешнем сходстве) и, наконец, о том, где мне суждено повстречать Великого Мстителя и кто таковым окажется.

Подобно мрачной гряде неприступных скал, постепенно вздымались передо мной стены и башни крепости Шинон. К восходу солнца они поднялись из-за окоема земной тверди до стремян скакавших впереди меня всадников, к полудню доросли до их тускло поблескивавших наплечников, а на закате дневного светила обтесанные обрывы той цитадели уже возвышались над моими грозными стражами темной вавилонской громадой, превращая их всех из геркулесов в неприметных карликов.

Мне делалось зябко — скорее от робости, чем от крепчавшего к вечеру холода, и я все плотнее укутывался в роскошную меховую накидку, отороченную русскими куницами, и все ниже надвигал на глаза и уши большую меховую шапку. На ближних подступах к Шинону в руках сопровождавших меня воинов, как и в прошлую ночь, вспыхнули трескучие факелы, и я невольно обернулся назад: за моей спиною двойная вереница тревоживших душу огней неисчислимо растянулась едва ли не до самого Парижа. Это зрелище придало мне, посланнику Удара Истины, столь почетно принятому на французских землях, немного бодрости и немного мужества.

Небо очистилось, но звезд я успел насчитать не больше дюжины, поскольку башни Шинона уже затмили надо мною едва не весь небосвод.

Впереди нас, в сумраке, тяжело заскрипели цепи, и те железные звуки соединились в хоре со звуками иного, с неимоверным напряжением движимого железа, звуками, гулко отдававшимися в пещерной пустоте. Проехав сквозь холодный вертеп, мерцавший лживыми звездами подземной влаги, я очутился в лабиринте внутренних дворов цитадели.

— Монсиньор, вам — к башне Кудрэ! — услышал я рядом с собой хриплый от холода голос, и рука провожатого, взяв под уздцы моего коня, повела его в сторону от факельных огней, прямо к настоящему вавилонскому столпу.

При взгляде от подножия этой рукотворной скалы можно было подумать, что своей вершиной она дерзко передавила не одну сотню звезд на Божественном своде. Вновь напоминая своим жутким пением о вечных оковах Тартара, заскрипели и застонали неподъемные засовы и решетки; затем передо мною, в устье узкой пещеры, появился огонек, заключенный в тюремную лампу, и, следуя за ним, я двинулся вверх по широкой спирали из гранитных ступеней.

Итак, поднявшись кругами на неизвестную высоту, от восхождения на которую, признаюсь, у меня заломило икры, я оказался перед освещенной огоньком дверью, что была окована железным переплетом толщиною в два пальца. Увидев меня, недовольно, подобно церберам, но, вместе с тем, и покорно заворчали вековые замки. Затем, лязгнув, разъединились петли. И вот, наконец, освобожденная от всех печатей дверь тронулась и открыла мне вход в «святая святых» великого королевского каземата.

Оттуда, из самого мрачного и недоступного застенка Франции, на меня дохнуло живое тепло, и только это приятное тепло простого домашнего очага немало изумило меня, все же остальное ничуть не изумило, ибо увидел я именно то, что и ожидал увидеть.

Я увидел алое тамплиерское «тавро» на белом поле, освещенное двумя масляными светильниками и жаркими углями, багряно сиявшими на широкой жаровне, что была воздвигнута посреди темницы на железном треножнике.

Я увидел белый тамплиерский плащ, образ духовной чистоты, покрывавший плечи и спину грузного, согбенного человека, который неподвижно восседал на невысоком резном креслице с округлыми подлокотниками.

Я сделал два шага внутрь этого скорбного жилища, и дверь неторопливо заскрипела за мною, как бы радуясь, что теперь может удержать хоть до скончания века уже не одного, а двоих важных пленников.

Впрочем, здесь еще оставался и некий третий, тень коего я приметил с порога и тоже ничуть не удивился, понимая, что такая знаменательная встреча не обойдется без королевского соглядатая; но то была только тень, способная просочиться через любую щель и под любую дверь.

Некоторое время я заворожено смотрел на белое тамплиерское поле, запечатленное алым тавром, и наконец решился произнести первые слова.

— Монсиньор Великий Магистр, — трепеща душою, однако же твердым, как мне показалось, тоном выговорил я.

— Монсиньор Посланник Удара Истины, — услышал я в ответ приветствие, произнесенное глухим старческим голосом, и это приветствие поразило меня, поскольку вслед за франкским «монсиньором» последующие три слова были произнесены на особом арабском диалекте, которым пользуются в крайних случаях только ассасины и который вдруг оказался мне понятен.

— Я пришел, господин! — трепеща уже и душою, и голосом сказал я на том же тайном наречии и протянул вперед левую руку, обнажая ее до локтя.

Великий Магистр Ордена бедных рыцарей Соломонова Храма Жак де Молэ медленно повернулся на своем сиденье, и я увидел перед собой седобородого старика со страдальческим, изможденным лицом и ярко блестевшими глазами.

Я совершил низкий поклон и прошел вперед и в бок еще несколько шагов, чтобы Великий Магистр мог видеть меня перед собой, не прилагая к тому более никакого труда.

Он долго приглядывался ко мне, и его дряблые веки часто вздрагивали, словно ему было трудно удерживать их. Его светлые, и я бы сказал, выцветшие от сумрака, глаза блестели старческими слезами, не проливавшимися на щеки.

Признаюсь, я испытал сильную жалость к этому величественному и мощному в плечах старику, но и уже обветшавшему, подобно изъеденному временем и всякими несносными паразитами дубу. Все возможные усилия я приложил, чтобы никак не выдать своих чувств.

Великий Магистр, казалось, даже не взглянул на священный кинжал, притороченный к моей левой руке.

— Господин мог не исполнять обета, — тихо проговорил он на языке ассасинов, — ибо и ныне, и на восходе грядущего дня Удар Истины уже не достигнет цели.

— Господин, — прошептал я в ответ, холодея и душою, и телом, — многое осталось не известным для меня.

— Он не сдержал слова, — сказал Великий Магистр и, крепко стиснув подлокотники своего низкого сиденья, повторил: — Он не сдержал слова и будет проклят во веки веков.

— Кто, господин? Кто? — настойчиво вопросил я, чувствуя как свинцовая тяжесть сдавливает мое сердце.

— Великий Мститель, — изрек Великий Магистр, и вековые камни застенка просели под моими стопами, и глубокие трещины разбежались по вековым камням от моих стоп.

— Мой господин! — едва дыша, пролепетал я. — Но кто он, скажи, кто он, Великий Мститель?

Каждое из слов, изреченных Великим Магистром, своею тяжестью могло окончательно проломить гранитный пол под моими ногами и сбросить меня в темную бездну.

— Филипп от Капетингов, — неторопливо и спокойно раскрыл тайну Великий Магистр, — по прозвищу Красавец, король Франции.

Я провалился и стал падать в бездну вместе со всеми огнями и жаровней, полной багровых углей.

— Всемогущий Боже! — не выдержав больше ни яви, ни сна, вскричал я, уж не помню на каком наречии. — Нет! Нет, господин мой! Не может так быть!

Даже теперь я не вполне понимаю причину охватившего меня в те мгновения отчаяния. Почему бы в самом деле, отдавшись на волю Провидения, не принять было мне за Великого Мстителя кого угодно — хоть короля Филиппа Красивого, хоть пернатого Карла Великого?

101
{"b":"25679","o":1}