ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Однако я продолжал упорствовать и воскликнул еще раз:

— Нет, господин мой!

Филипп от Капетингов, — смиренно и скорбно повторил Великий Магистр Ордена тамплиеров. — По праву предания и по праву священной вести Филипп от Капетингов был избран Верховным Капитулом Ордена и наречен Великим Мстителем. Но вот, он не сдержал обета.

— Господин мой! — опомнившись, обратился я к Великому Магистру и вновь протянул к нему левую руку с привязанным к ней маленьким кинжалом. — Но ведь король как Великий Мститель не принял из моих рук Удара Истины!

— Удар Истины является всего лишь знаком тайной власти, перед которым преклоняются даже ассасины, — отвечал мне Великий Магистр тамплиеров. — Разумеется, Великий Мститель не принял Удара Истины, раз я ничего не сказал ему об этом знаке. У меня было дурное предчувствие, и я решился помолчать до поры. К несчастью, предчувствие оказалось вещим, так что не потребовалось даже обращаться за ответом к…

Тут старый предводитель рыцарей Храма осекся и тревожно сверкнул глазами.

«Есть еще главная тайна Ордена», — подумал я.

— Теперь Посланник может оставить Истину на этих горячих углях, более она не потребуется, — добавил к своим словам Великий Магистр еще несколько слов на ассасинской тайноречи.

Я взглянул на раскаленные углы и вспомнил вдруг о храбром римлянине Муции Сцеволе, который, дабы доказать врагам римскую стойкость, положил на угли собственную руку, сжатую в кулак, и бесстрастно терпел до тех пор, пока рука не превратилась в такую же обугленную головешку.

— Господин мой, — обратился я вновь к Великому Магистру, — когда высыхает река, останавливается мельничное колесо, а когда останавливается колесо, замирает и жернов. Движение должно прекратиться во всех частях механизма. Если, подобно падшему ангелу, Великий Мститель отрекается от священного обета, а Великий Магистр, еще только предчувствуя последствия, заведомо утаивает от него ключ, открывающий замок власти, то и Посланник отказывается расстаться с ключом.

Предводитель тамплиеров приподнял голову и вновь пристально посмотрел мне в глаза. Невольно я приблизился к нему еще на один шаг, чтобы старик мог разглядеть меня без напряжения.

— Что тебе нужно, господин? — глухо произнес он по-ассасински.

— Я — третье существо, которое по праву предания и по праву священной вести обязано знать причину беды, — вполне дерзко заявил я.

— Пожалуй, что так, — произнес старик на франкском и вновь прибавил на чужом и тайном наречии: — Но что желает знать господин?

Почему Филипп от Капетингов? — высказал я свое первое недоумение.

— Еще недавно он был другим человеком, уверяю тебя, господин, — сказал мне Великий Магистр. — Подобно царю Саулу, он еще накануне безумного отречения проявлял великие порывы души.

— Поверить в это трудно, — столь же дерзко заметил я.

— Трудно, — кивнул Великий Магистр, — но словам крестного отца любимого сына короля поверить не грех.

— Кто же этот крестный отец? — проявил я поразительную недогадливость, изумившую Великого Магистра.

Дабы мне не краснеть, он учтиво промолчал.

Наш дальнейший разговор длился весьма и весьма продолжительное время — до тех самых пор, пока толстая оконная решетка не проступила на мутной белизне рассвета, и, чтобы в сей хронике, повествующей об удивительных событиях моей жизни, перечень моих бесчисленных вопросов к Великому Магистру Ордена Храма не занял чересчур обширного места, я намерен изложить наш разговор в виде как бы отдельного рассказа моего знатного собеседника.

Если слова Великого Магистра, изреченные на птичьем ассасинском языке перевести на франкский, понятный большему числу смертных, то получится примерно следующее:

РАССКАЗ ЖАКА ДЕ МОЛЭ, ВЕЛИКОГО МАГИСТРА ОРДЕНА БЕДНЫХ РЫЦАРЕЙ СОЛОМОНОВА ХРАМА

Я родом из Бургундии, где темных слухов об ужасных богохульствах, творившихся в цитаделях Ордена, можно собрать втрое больше, чем в любом другом месте. О разных ужасах я был наслышан еще в отрочестве. Но знал я и множество прекрасных преданий о героях-тамплиерах, доблестно сражавшихся в Палестине, «как дети одного отца», о великих рыцарях, не страшившихся направить одно-единственное копье против полчища сарацин и в одиночку бросавшихся на целое войско неверных. Мне снились девять храбрецов Гуго де Пейна, взявших под защиту тысячи паломников. Мне снились блистательные короли Палестины и ослепительнейшие принцессы Иерусалима, за каждую из которых я готовился еще желторотым птенцом отдать хоть по девять жизней. Мне снился король Ричард Львиное Сердце, которому я мечтал принести обет верности и самого близкого оммажа. Я грезил о подвигах на Святой Земле.

Двадцати лет от роду, в году одна тысяча двести шестьдесят пятом от Рождества Христова, я вступил в Орден Храма. Еще раньше, зная наперед, что богохульная проказа и поругание Креста распространяется в Ордене через какие-то запретные, еретические книги, вывезенные с Востока и проникшими в Орден ассасинами, я дал два обета: безграмотности и простодушия. Я дал обет навсегда остаться простым воином, не умеющим ни читать, ни писать, ни мудрствовать. Я говорил себе: «Когда сюзерен хорош, надо защищать и сюзерена, и замок; когда сюзерен плох, надо с удвоенным рвением защищать замок. Когда король хорош, надо защищать короля и королевство; когда король плох, надо с утроенным рвением защищать только королевство».

Я желал лишь одного: стать доблестным рьщарем-тамплиером. И я стал хорошим рыцарем, тому свидетель наш Всемогущий Господь.

Пятнадцать лет я воевал на Святой Земле, и из самой Акры уходил в числе последних, следуя приказу комтура, хотя и предпочел бы остаться на башнях вместе с доблестными рыцарями, из которых я более других запомнил Жиля де Морея и молчаливого изгнанника Милона, носившего прозвище Безродный.

Когда Великий Магистр упомянул эти столь важные для моей судьбы имена, я набрал в грудь воздуха, чтобы задать самый важный для меня в ту ночь вопрос, однако спустя мгновение я сделал только протяжный выдох, а никакого вопроса так и не задал.

Когда Орден ушел со Святой Земли на остров, где по преданию появилась из морской пены богиня развратных язычников Афродита, страшные болезни стали развиваться и все сильнее истачивать тело Ордена. Так рыцарь в пустыне пьет частыми и мелкими глотками воду, пристально всматриваясь вдаль и трезво убеждая себя, что трепещущие темные клочки, как бы скачущие на него со всех сторон — вовсе не бесчисленные сарацины, а просто неиссякающие завихрения вечного зноя, а мерцающие лужицы — вовсе не чистые и прекрасные озера, а всего лишь обрывки эфирных отражений. Так тот же рыцарь, попав на недоступный сарацинам и плодородный Кипр, начинает залпом опоражнивать целые винные меха и готов в каждом ближайшем кусте различить похотливую блудницу.

Когда я воевал с сарацинами мне было легко держать все свои обеты, и я вовсе не задумывался о страшных тайнах, скрытых в подземельях наших замков.

Как только я попал на Кипр, меня призвали на совет «северяне» из высших орденских чинов. Вот когда я увидел в полном свете то, о чем был наслышан еще в отрочестве. Ни что из услышанного меня не поразило, и я только с грустью подумал, что теперь за годы воинской славы и доблести, предоставленные мне Орденом, придется расплачиваться полною мерой.

Разделение среди тамплиеров на «северян» и «южан» началось через четверть века после основания Ордена, при Иерусалимских королях Бодуэне Третьем и Амальрике, окружившими себя вавилонской роскошью, арабскими писцами и болтунами-сирийцами. Тогда и составилась в Ордене партия стойких к искушениям нормандцев и бургундцев. Выходцы же из Прованса, всегда склонные к разврату, погрязли в сирийском суемудрии. Впоследствии многие из южан сражались на стороне альбигойских еретиков, поносивших Христа, отрицавших Святой Крест и объявлявших себя святыми уже при жизни. Именно «южане» стакнулись с ассасинами и жадно учились у них разным колдовским штукам.

102
{"b":"25679","o":1}