ЛитМир - Электронная Библиотека

Кроме этого, в кармане убитого была найдена записка — крошечный клочок бумаги; на нем изящным, почти каллиграфическим почерком были скорее даже нарисованы, чем написаны шесть букв, которые — сколько их не переставляй — никак не складывались в слово. Что они означают? Понять это на первый взгляд было абсолютно невозможно. Но если принять во внимание показания горничных, значение их могло стать решающим. Загадочные буквы прекрасно укладывались в схему того, что произошло тем вечером в гостинице португальского городка Фуншал.

Всю вторую половину дня Матиессен провел у себя в комнате. В половине первого он пообедал, а в час с небольшим одна из горничных видела его идущим по коридору в направлении номера. Незадолго перед этим он приглашал ее к себе, уговаривал выпить с ним и вручил сувенир.

Да, и еще бокалы. Матиессен попросил принести в его номер семь бокалов. На всех сохранились отпечатки пальцев: на одном — Кока, на другом — Нильсена, на третьем — Анны, на четвертом — Кари. На трех остальных были собственные отпечатки пальцев Матиессена.

Все детали встали на свои места и все вместе образовывали теперь вполне связную картину. Маленький пенсионер, поджидая гостей, прохаживался по комнате. Один за другим его гости приходят; он благодарит их за чудесные деньки, проведенные в их приятной компании на этом красивом острове, подводит их к столику с уже наполненными бокалами; они чокаются, выпивают, и в заключение он дарит каждому на память маленький сувенир. Йеппсен аккуратно собрал все бумаги в стопку, взял чистый лист и написал краткое резюме.

Внизу написанного он поставил шесть букв: П.К.А.К.К.Н.

Глава 19

Кок окинул взглядом уже знакомый кабинет и, не дожидаясь приглашения, развалился в кресле. Достав сигареты, он вытащил из пачки одну, прикурил и снова спрятал пачку в карман, не предлагая комиссару. Лицо его приняло уже знакомое Йеппсену нагловатое выражение.

Несколько мгновений оба с презрительно-ироническими улыбками, застывшими в углах губ, смотрели друг на друга. Комиссар достал бутылку, плеснул немного в свой стакан и, также не предложив Коку, убрал ее обратно в шкаф.

Дуэль глаз продолжалась еще какое-то время, затем Йеппсен нарушил затянувшееся молчание.

— Чрезвычайно любезно с вашей стороны, господин Кок, что вы сумели найти время и заглянуть ко мне в столь поздний час.

— Что вы, мне доставило бы большое удовольствие, если бы я чем-то смог вам помочь.

— Я просто-таки убежден, что это в ваших силах.

— Боюсь, что не разделю вашей уверенности.

— Ну, уж об этом позвольте судить мне. Первое, что мне хотелось бы у вас выяснить, кто из вас, вы или капитан Нильсен, покидал кабину в те роковые пятнадцать минут?

— Ни я, ни он.

— Может быть, договоримся так: что касается капитана Нильсена, то тут я с вами согласен. А вот вы — вы выходили, чтобы спрятать труп и попытаться помешать расследованию совершенного вами убийства. Вы убили Гуниллу, поскольку ей стало известно, что вы занимаетесь контрабандой героина в Швецию. Вы проследили ее до аэропорта, где она собиралась установить ваши контакты в Бромме, заманили ее в самолет и там убили.

— Здорово придумано! Только вот с героином — это что-то новенькое. Откуда вы это взяли?

— Абсолютно убежден, что наглости в вас поубавится, когда вы посидите шестнадцать лет за решетной.

— По-моему, вы все же не ответили на вопрос. Пока что все ваши утверждения представляются мне довольно-таки легковесными.

— Мне кажется, вы забываете, что есть три свидетеля вашей ссоры с Гуниллой Янсон. Речь у вас с ней шла как раз о контрабанде, и вы позволили себе пообещать во всеуслышанье, что убьете ее. Правда, свидетели не знали, что имеются в виду наркотики, но это уже второй вопрос.

Было заметно, что Кок испуган и сбит с толку. Тщательно подбирая слова, он сказал:

— Олл райт, мы действительно с ней поругались, однако ведь это же еще ровно ничего не значит. Я хочу сказать, что это не то же самое, что…

— Не кажется ли вам, что нам следует начать с самого начала? С удовольствием выслушаю вас, конечно, при условии, что вы будете более правдивы, чем до сих пор.

— Хорошо.

Кок глубоко вздохнул и начал:

— Как я уже говорил, мы и правда поскандалили, но наркотики здесь вовсе ни при чем, уверяю вас.

— Я не нуждаюсь ни в каких заверениях. Продолжайте.

— Гунилла была настоящим дьяволом. Среди нас вы не найдете ни одного, кто бы не ненавидел ее от всего сердца. Любой мог сделать это, ведь она…

Лицо Кока менялось прямо-таки на глазах. Кожу залила мертвенная бледность, глаза сразу стали какими-то тусклыми, усталыми. Казалось, что долгое время скрываемое от всех нервное напряжение и тоска состарили его лет на десять.

— Знаете, каково это — быть пилотом? Каждые полгода мы обязаны проходить медкомиссию, и если врачи решат, что у вас что-то хоть самую малость не в порядке со слухом или зрением, — конец всей карьере. Постоянно сознавать это — уже колоссальная нервная нагрузка, но таковы правила игры. А теперь представьте себе, что какая-то маленькая подлая гадина, самая отвратительная из всех тварей, которой Господь Бог по ошибке дал образ женщины, начинает угрожать вам, что подведет под увольнение за контрабанду, каково, а? Для меня это было уже слишком. Вся жизнь поставлена на карту из-за какой-то несчастной бутылки виски! В наши дни летчику практически невозможно найти работу. Нас оказалось слишком много, мы нигде не требуемся. Она наткнулась на эту дурацкую бутылку, запустив лапы в мою сумку, когда мы только приземлились вечером накануне стокгольмского рейса. Гунилла не сказала мне ни слова, лишь засмеялась своим дьявольским пронзительным смехом. Она всегда тан делала, когда ей удавалось сцапать новую жертву. Просто запрокидывала голову и хохотала тан, что кровь стыла в жилах. Настоящее исчадие ада. Я уже несколько раз слышал, как она заливалась подобным образом, и всегда этот смех, больше всего напоминавший вой гиены, оборачивался настоящей трагедией для кого-нибудь из нас. А ей самой это чрезвычайно нравилось: чувствовать свою власть над кем-то, наслаждаться его страхом перед тем, что она может с ним сделать. Сознание того, что судьба другого человека находится всецело в ее власти, приводило ее в восторг. Она была причиной увольнения трех прекрасных девушек — не могла простить им, что они красивее ее. То же самое она проделала и с двумя летчиками, моими знакомыми. Разумеется, никакие мы не контрабандисты, хотя почти каждому случается время от времени провозить немного больше положенного. Это вполне естественно, и даже таможенники смотрят на такие пустяки, в общем-то, сквозь пальцы. Но администрации нашей это не по вкусу, и, таким образом, у Гуниллы появился шанс. Своими мерзкими делишками она получила над нами огромную власть и пользовалась ею до самого последнего момента. Она была настоящей ищейкой — повсюду рыскала, везде совала свой нос, обшаривала все укромные местечки, благо знала, где искать. Как только мы приземлялись, она сразу же была тут как тут, и начиналось… А достигнув цели, она была довольна, как ребенок, и начинала смеяться — радостно и отвратительно.

Она никогда не доносила сразу. И на меня тоже не донесла. Сначала она некоторое время выжидала, наслаждаясь страхом жертвы. Иногда она шантажировала, выманивая деньги в обмен на молчание. Но я не мог этого стерпеть. Когда мы утром встретились в аэропорту, я сказал ей, чтобы она не рассчитывала и из меня сделать дойную корову. Пусть делает все что угодно, но ей не удастся выманить у меня ни гроша. Она разозлилась; признаться, я первый раз видел ее в такой ярости, и мы жутко поругались. В конце концов я не выдержал и заорал, что с удовольствием перерезал бы ей глотку. Когда тем вечером мы прибыли в Стокгольм, мне стало ясно, что она снова вышла на охоту. Она следила за каждым нашим шагом и держалась чуть-чуть позади всех, пока мы не сели в такси. В машине она что-то говорила, я не совсем ее понял, — что-то о папке с бортовыми документами и о том, что она обязательно выяснит, где и когда происходит передача денег. Всю дорогу до отеля она болтала, ни к кому конкретно не обращаясь, просто так, в воздух. И смеялась, снова смеялась! Сидя рядом со мной, она прямо-таки корчилась и повизгивала от смеха. Я заметил, что она вся дрожит от радости и возбуждения. Но по своему обыкновению она внезапно оборвала смех, и вид у нее стал деловой, холодно-официальный. Приехав в отель, мы пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по комнатам, но спустя некоторое время, когда я уже совсем было лег в постель, она постучалась ко мне в номер и спросила, не мог бы я дать ей свои американские журналы. Странно, но, по-видимому, ей действительно в этот момент больше ничего от меня не было нужно; у меня даже создалось впечатление, что я перестал ее интересовать и все ее мысли заняты чем-то другим. Вероятно, возникли какие-то новые обстоятельства. Тогда я видел ее в последний раз, но чуть позже слышал, как они ругались с Кари. Вернее, Кари была сильно возбуждена и почти кричала, а Гунилла говорила гораздо тише и спокойнее, во всяком случае, я так и не понял, о чем там у них шла речь. На следующее утро в гостинице ее не оказалось. Странно, но я как будто ждал этого. Не могу сказать почему, но у меня уже тогда появилось нехорошее предчувствие. Я пытался убедить всех остальных не показывать так явно своей ненависти по отношению к Гунилле, ибо, если предчувствие мое оправдалось бы, это могло им серьезно повредить. Я рассуждал так: если ее действительно убили, то это мог сделать только один из них, и кто бы это ни был — симпатии мои были всецело на его стороне. Ведь она — настоящий паук, ядовитая гадина, раздавить которую — доброе дело, и человек, сделавший это, заслуживал помощи и поддержки.

25
{"b":"25681","o":1}