ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

К груде покупок я добавил мыло и зубную щетку и расплатился, не позволив ни Линтон, ни лавочнику заметить мое золото. Мы вышли на улицу, миновали еще несколько кварталов и дошли до довольно внушительного здания, которое, похоже, сохранилось гораздо лучше, чем соседние дома. Миновав три марша лестницы, мы оказались на площадке, на которую выходили только три двери, из чего я сделал вывод, что некогда этот дом принадлежал весьма состоятельным жильцам. Девушка постучала в одну из дверей два раза, а затем еще три.

– Здесь полно воров, – объяснила она.

Дверь открыл немолодой мужчина с седыми щетинистыми усами. Он взглянул на меня, крепко стиснул зубы и быстро отвел взгляд.

Я был рад, что он не стал меня рассматривать, так как узнал его. Это был домициус Берда – я не мог вспомнить его первое имя, – командовавший пехотным полком во время восстания Товиети, суровый служака, мало склонный к милосердию, но, в отличие от очень многих солдат, чрезвычайно справедливо относившийся как к тем, кого вешал на фонарных столбах, так и к тем, кого освобождал.

Я вошел внутрь и порадовался тому, что квартира – она оказалась примерно такого размера, как я и ожидал, – была погружена в полумрак, так что узнать меня было почти невозможно. В комнате было совсем немного мебели: кушетка с приставным столиком, три лампы, огромный буфет, в котором я заметил лишь несколько блюд, и любовно отполированный длинный стол, годящийся для банкета человек на двадцать. На стенах до сих пор висело несколько картин, но я разглядел и темные пятна, оставшиеся на месте снятых.

На кушетке сидела хрупкая женщина, жена Берды, с большими грустными глазами и изможденным лицом. Она пристально посмотрела на меня, но не сказала ни слова.

Над головой у нее, на стене, висел старый меч Берды.

Тут не требовалось никаких объяснений. Я еще на острове услышал о том, что все солдаты, уцелевшие после императорских войн, были уволены из армии без какого-либо пособия или пенсии от Совета, предоставлены своей собственной судьбе и каждый выкручивался как мог. А какими талантами, помимо готовности страдать и терпеть, обладало большинство солдат, от рядовых до генералов? Мало-помалу домициус Берда продал все, что имел, и теперь стремительно скатывался к нищете.

На меня нахлынул приступ ярости. Правда, я не знал, против кого она обращена. Против Берды, разрешившего дочери пойти на панель? Против его жены? Против поганцев из Великого Совета? Против императора? Или, может быть, против самих богов? Я поторопился взять себя в руки.

Линтон, очевидно, ожидала от меня каких-нибудь слов, и мое молчание встревожило ее.

– Пойдемте, – прошептала она. – Тут, рядом, моя комната.

Я последовал за нею, и мой гнев прошел, как только я вошел в детскую – да, это была настоящая детская маленькой девочки, где на полках еще сидели куклы, лежало несколько разноцветных мелков, которые так любят дети. Со всем этим совершенно не вязалась огромная двуспальная кровать, вероятно, появившаяся здесь после того, как Линтон начала торговать своим телом.

За окнами заметно потемнело, и девушка зажгла две свечи, взяла у меня свертки и принялась разворачивать их.

– Я принесу для вас тарелку, – все так же шепотом сказала она. – И чего-нибудь попить.

– Воды, – попросил я и уставился на деликатесы, которые, по моим расчетам, должны были послужить прекрасным ужином. Весь мой аппетит куда-то пропал. Линтон возвратилась с хрустальным бокалом прекрасной работы, но с треснувшим основанием, и с другой посудой.

– Присаживайтесь, – предложила она. – Вот, давай те я нарежу вам колбасу.

– Погоди. Скажи-ка мне сперва кое-что, – остановил я ее, заранее зная ответ. – Эти люди в той комнате – твои родители, не так ли?

Она кивнзула.

– А что у них будет на обед?

Линтон откровенно удивилась.

– Мы… у них есть еще немного хлеба, оставшегося со вчерашнего дня. А мама два дня назад сварила суп.

– Отнеси им вот это, – сказал я, кивнув на разложенную на столе снедь. – И вот еще. – Я достал из кармана серебряную монетку. – Если твой отец пьет вино, то пусть купит себе бутылку.

– Но… вы сами…

– Я внезапно вспомнил, что сегодня день одного из наших семейных богов, – не моргнув глазом солгал я. – Когда собираешься распутничать в такой день, то не стоит вызывать их гнев, учитывая при этом, что я много чего успел натворить в жизни.

Линтон застыла, не зная на что решиться.

– Шевелись, девочка, – мягко приказал я, и она повиновалась.

Я улегся на кровать, спрашивая себя, что же мне делать дальше. Она скоро возвратилась, посмотрела на меня и улыбнулась.

– Мы благодарим вас, – сказала она. – Вы хороший человек.

– Нет, – возразил я, мотнув головой и стараясь, что бы в моем голосе не было слышно гнева. – Боюсь, что таких в наши дни совсем не осталось.

Она села на кровать и положила ладонь мне на бедро.

– Нет, они еще остались, – ласково сказала она, а потом встала и начала медленно расстегивать платье. – Я вам понравлюсь, – пообещала она. – Уверяю вас. Я сделаю все, что вы только пожелаете, и… и мне это тоже понравится. Все, что угодно.

Платье упало к ее ногам, и она переступила через него. Под платьем у нее оказался только крохотный лифчик; легкое движение пальцев – и он тоже мягко упал поверх платья. Ее обнаженное тело было еще совсем свежим, с маленькими грудями и чуть заметно курчавившимися волосами на лобке.

Мое орудие напружинилось так, что, казалось, могли лопнуть штаны. Это было… я не мог вспомнить, сколько же лет прошло с тех пор, как я в последний раз был с женщиной. Когда же?.. О великие боги, я занимался любовью с Алегрией в ту ночь, когда она умерла, давно и далеко, в заледеневших суэби Майсира. Странно, я был уверен в том, что воспоминания умерят мой пыл, но этого не произошло. Алегрия, самая большая любовь в моей жизни; Маран, моя бывшая жена; Амиэль Кальведон, которая любила нас обоих, – все они промелькнули в моей памяти, и я осознал, что с тех пор прошло очень много времени и воспоминания о них сейчас имеют надо мной не больше власти, чем любые другие.

Я очень хотел встать, скинуть свою крестьянскую одежду и овладеть этой девушкой, этой обнаженной женщиной, которая стояла, ожидая моих дальнейших действий.

Вместо этого я взял ее за руку и заставил сесть рядом с собой. Потом сам встал, подошел к моему мешку, вынул оттуда две обещанные серебряные монеты и добавил третью.

– Я один из тех, – обратился я к ней, – кому нравится разнообразие.

Линтон попыталась скрыть испуг, промелькнувший в ее взгляде, и нервно облизала губы.

– Я сказала: все, что угодно, и именно это имела в виду, – ответила она.

– Больше всего я люблю смотреть на спящих женщин, – сообщил я.

– Что?

– Когда я был мальчиком, – принялся я на ходу сочинять историю, – мне очень нравилось подсматривать сквозь дырку за соседской девушкой. Она была намного старше меня и, конечно, совершенно не обращала на меня внимания. Каждую ночь она готовилась отходить ко сну, расчесывала волосы – они были темными, как у тебя, – а потом ложилась, голая, и рассматривала что-то такое, чего я не видел. Возможно, это был портрет человека, в которого она была влюблена. Я не знаю. Затем ее глаза закрывались, и она засыпала.

– И вот это вы любите? Я кивнул.

– Вы даже не собираетесь что-нибудь делать… после того, как я засну?

Я покачал головой.

– Это… – она осеклась.

– Странно?

– Да.

– Зато мне это нравится. – Я вложил ей в ладонь монеты.

Я встал, подошел к стоявшему поблизости стулу и уселся. Девушка продолжала глядеть на меня, наверняка ожидая, что я вытащу хлыст или что-нибудь в этом роде, а затем поджала ноги и легла на спину.

– Может быть, вы хотите, чтобы я поиграла сама с собой?

– Нет.

Линтон еще несколько секунд лежала неподвижно.

– А что потом случилось с этой девушкой?

– Она убежала с солдатом, – сказал я. – Когда мне было всего лишь десять лет.

11
{"b":"2575","o":1}