ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– А тебя это не привлекает?

– Нет, если только нельзя выйти замуж и не стать «моей» женой наподобие «моей» лошади, «моего» дома… Я не вещь и никогда ею не буду, – сказала она и взглянула на меня с яростным блеском в глазах.

– Насколько я понимаю, единственный смысл брака состоит в том, чтобы, если кто-то из супругов умрет и оставит много имущества, было ясно, кому оно станет принадлежать, но для нас, судя по всему, это не будет иметь особого значения. Или, может быть, когда появляются дети. – Она наклонилась и, громко потянув носом, понюхала цветок, который я ей дал.

– Мне кажется, что я хотела бы этого, – мягко произнесла она.

Я почувствовал пронизывающий холод, как будто по извилистой дороге пронесся порыв майсирского снежного бурана.

– Прошу тебя, Симея, – сказал я. – Пожалуйста, не говори о таких вещах.

– А почему?

Меня захлестнула волна эмоций.

– Потому что… Наверно, покажется, что я жалею себя, и, возможно, так оно и есть, но всякий раз, когда дело доходит до чего-то вроде детей и когда я долго ощущаю себя счастливым, я обязательно теряю все.

Ее лицо словно окаменело.

– Неужели ты все время будешь напоминать мне об этом?

– О, клянусь Ирису-Хранителю! – воскликнул я. – Ничего подобного я даже не имел в виду. Я не думал ни о чем, кроме того, что, когда дела начинают идти хорошо, удача всегда изменяет мне. Так что ты прикажешь делать старому солдату? Может быть, лучше вообще не иметь счастья, чтобы потом не было беды? Иногда я думаю именно так.

– Беды? – переспросила Симея. – Неужели бывший первый трибун Дамастес а'Симабу, беглый заключенный а'Симабу, генерал а'Симабу, жалуется на то, что его преследуют несчастья?

– Слава не всегда может возместить потери, – ответил я.

– Так, значит, ты испытываешь жалость к себе? Ну-ка, сейчас же нагнись и позволь мне поцеловать тебя.

Я повиновался, чувствуя себя немного по-дурацки.

– Так вот, ты позаботься о внешней стороне удачи, – повелительно сказала она, – а я послежу за внутренней, ладно? Все, что тебе нужно делать, – это удовлетворять мое неиссякаемое желание. А то, смотри, я начну по ночам ползать в палатку Йонга.

– Да у него язык вдвое короче моего, – ответил я, довольный, что разговор перешел в шутливое русло.

– Ничего не могу об этом сказать, – заявила она. – Я была немного разочарована: он за все время нашего похода не сказал при мне ни одного непристойного слова, не говоря уже о предложениях.

– Йонг? – воскликнул я, чувствуя некоторое изумление. – Этот человек, который имел чуть ли не всех замужних женщин в Никее и каждый день, по поводу или без повода, дрался на дуэли, может вести себя благородно?

– Не в этом воплощении, – сказала она. – Я слышала… Да ведь ты сам мне рассказывал. Он вполне мог стать храмовым стражником. Или храмовой девственницей.

– Я кое-что слышал об этих девственницах, – произнес я, глядя на Симею жадными глазами. – Они очень часто упоминаются в казарменных балладах. А что тебе о них известно?

– А я была одной из них примерно с месяц, – ответила она. – Когда меня перебрасывали с места на место.

– Ты ничего мне об этом не рассказывала.

– Просто нечего рассказывать, – объяснила она. – Спишь на голых камнях, встаешь до рассвета, возвращаешься в келью затемно. Много молишься, а ешь такую пищу, на которую ни один крестьянин и не взглянул бы. А потом снова молишься. Это было нестерпимо скучно, настолько скучно, что мне даже не хотелось играть со своей дырой, хотя там имелась пара женщин, настоятельно предлагавших позаботиться об этой части моего тела. Я никогда в жизни не была так рада переезду в другое место… разве что когда меня в детстве увели из тюрьмы.

Так в праздной болтовне проходило время, и постепенно дороги становились все лучше, чаще попадались фермы, а мосты через ручьи и речушки выглядели новее и оказывались все шире и прочнее.

Иногда вдоль дороги выстраивались фермеры и работники. Порой они приветствовали нас, а порой просто рассматривали с любопытством. Частенько из толпы местных жителей вырывался один из немногочисленных юнцов, спешил вслед за войском сквозь поднятые им густые тучи пыли, а в лагере находил кого-нибудь из командиров и с сияющими от жажды славы и приключений глазами просил записать его в армию.

Шпионы Кутулу сообщили, что Тенедос переформировал войско и двигался на север, точно так же используя лодки для части своих солдат. Но теперь он безнадежно отставал от нас.

Когда до Никеи нам оставалось пройти всего шесть лиг, ко мне подъехал всадник, присланный командиром головного кавалерийского дозора, и сообщил, что мы вступили в контакт с армией Совета. Я с группой командиров поскакал вперед и увидел там отряд вполне прилично сидевших на лошадях кавалеристов, одетых в серое с красным обмундирование хранителей мира. Возглавлял их некий Кофи. К моему немалому удивлению, которое я, впрочем, постарался скрыть, он представился домициусом, а не шалакой. Очевидно, после того, как майсирцы убрались в свои пределы, их воинские звания уже не пользовались в Никее такой популярностью.

Он поздравил нас с прибытием и сообщил, что менее чем в лиге пути далее находится идеальное место для нашего лагеря, хотя, но его словам, никто не ожидал, что прибывшая армия окажется такой многочисленной. Казалось, что он был несколько озадачен этим обстоятельством.

Он также сказал, что жители Никеи приветствуют войско союзников и уже направили нам навстречу большие обозы с продовольствием, что, несомненно, должно доказать их искренность.

– Прекрасно, – пробормотал Линергес. – Хорошо, когда солдаты сытые. Тогда они меньше мародерствуют.

– А не похоже ли это, – также вполголоса поинтересовался Йонг, – на откармливание теленка, пока хозяин подыскивает наилучший рецепт для приготовления его потрохов?

– И это тоже, – согласился Линергес. – Со своей стороны, я мог бы сказать, что мы войдем в столицу, соблюдая все подобающие приличия.

– Все, кроме него, – сказал Йонг, указывая на меня. – Он наверняка считает, что все это говорится и делается совершенно искренне и имеет своей целью только показать внезапно возросшее уважение и любовь к нам этих подхалимов.

– Я не настолько глуп, – шепотом прорычал я. – А теперь заткнитесь оба. Очень может быть, что у этого окаянного домициуса слух куда лучше, чем вы думаете.

В старой регулярной армии – и я задумывался, не означают ли эти мысли, что я начал понемногу превращаться в брюзгливого старого ворчуна, – солдаты разбивали лагерь методично.

Сначала командующий с большой свитой объезжал участок и указывал, где какая часть расположится. Все полки, эскадроны, отряды, роты – каждое подразделение отправлялось на указанное место. Соответствующие командиры, в свою очередь, определяли, где встанут кухонные палатки, повозки, выделяли место для нужников, а затем старший уоррент-офицер назначал наряд, и солдаты притаскивали палатки или, если подразделение было плохо экипировано, парусиновые спальные мешки. Одни разворачивали парусину, другие натягивали веревки, третьи забивали колья кувалдами или топорами, и через час, а то и меньше перед вами вырастали ряды туго, без единой складки натянутых палаток, выстроившихся совершенно ровными рядами, как солдаты на плацу.

Но стиль моей армии был не таков. Я действительно проехал вдоль долины, а потом все они расставили свои палатки – у кого они были – там, где сочли нужным, подальше от канавы, облюбованной под выгребную яму, и поближе к кухне.

Поскольку время было военное, мои лагеря тогда, хотя и были несколько беспорядочно организованы внутри, снаружи напоминали колючего ежа. Импровизированная ограда представляла собой кучи срубленных кустов, длинные жерди, заостренные с обоих концов и вбитые в землю под углом так, что верхний конец торчал навстречу ожидаемому неприятелю на уровне конской груди. Использовались и естественные преграды, такие как густые перелески. Прежде чем разбивать лагерь, все командиры выставили охранные посты.

88
{"b":"2575","o":1}