ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

«… Было 6 ноября, когда я отправился в это путешествие, когда узнал, что оно продлится дольше, чем я предполагал..»

Она тоже отправится в плавание. Поплывет куда-нибудь и при свете звезд, в бескрайнем море, качаясь на волнах, прочтет записку. Или лучше прочтет ее при красноватом свете корабельного фонаря, повешенного на мачте.

Поплывет — но на чем? Лохань для посуды мала. Корыто стоит в прачечной, и за ним нужно идти, да его и не донести ей до лестницы. На чем же? Она осмотрела всю кухню, заглянула даже в комнату. Что бы такое превратить в лодку?

А если матрац? Ведь матрац будет идеальной лодкой!

Она положила матрац перед палаткой, поставила отцовский зонтик, сделав из него превосходную мачту с черным флагом. Вот и припасы у нее готовы: две дюжины ячменных лепешек, немного рома, порох и две морские куртки — на одной она будет спать, а другой прикрываться ночью.

Уличного света вполне хватало, чтобы разобрать строчки в записке Духоня. Но, прежде чем погрузиться в чтение, Робинзонка должна оглядеться в океанском просторе. Да, плавание будет опасным: сильное и стремительное течение подхватило лодку. Внимание, не то лодку унесет в океан! Достаточно попасть в водоворот. Но мы его объедем. И здесь, в этом тихом заливе, подождем благоприятного ветра. Робинзонка не пустится в плавание навстречу неизвестной морской пустыне, словно опрометчивый пловец.

Блажена забралась в уголок, уселась на корточках и только теперь, основательно подготовившись, раскрыла записку и сразу, залпом проглотила ее содержание.

В записке выстроились строчки пятистишья, без обращения и без подписи:

Бокал хрустальный
Завтра тебе ветер скажет
О чем сегодня умолчали
Мои уста несмелые
И ветер скажет о чем он знает

— Ага, — сказала Блажена, — без знаков препинания.

И принялась читать снова и снова, строку за строкой.

Стихи модерн! Да и сам Духонь модерн! Наверняка он читал не только хрестоматию, где из настоящих современных поэтов — лишь Незвал, да и то с точками, тире и прочими знаками препинания!

Значит, Ярослав Духонь — поэт! Возможно, он даже печатается! Только ставит ли он свою подпись под стихами?

Бокал хрустальный… Какой бокал? Неужели это я? Ха! Хорошенький же бокальчик! Блажену так и потянуло посмотреть в зеркало, похожа ли она на какой-то там бокал… Значит, стихи предназначены ей! Ну и ерунда!

Правда, все это звучит довольно красиво, даже если Блажена никакой там не «бокал хрустальный», а Духонь вовсе не поэт.

Завтра тебе ветер скажет…

Сердце Блажены жадно раскрывается, и в него вливается мелодия стиха, и сердце погружается в него, как в теплую приятную ванну.

Красивые стихи! И посвящены мне! Иначе разве дал бы мне Духонь записку? Но почему же он дал ее мне и сказал, что это вариация на «и», стихи-шарада… Пусть не хитрит пан Ярослав Духонь! Первая же строчка выдает его!

Блажена все повторяла пятистишие, словно загипнотизированная. Каждый раз у стихов был другой смысл, другое звучание, другая интонация.

И вдруг гипноз словно кончился, и ей нестерпимо захотелось поделиться этой сногсшибательной новостью — в честь ее, Блажены, отныне весьма важной личности, кто-то написал стихи.

«Угадай-ка, кто сложил?» — скажет она Маде.

Нет, Маде она ничего не скажет. Так кому? Зорке Ледковой? И той нет, у нее голова так забита своими несчастьями, что просто противно. Новотной? Ну да, чтобы она эти стихи с презрительным и высокомерным видом раскритиковала! Может быть, Матоушевой? Ну, эта с ними сразу побежит к брату, и они оба примутся подтрунивать над Духонем. Даже Стржизликовой-Поховой она не может довериться. Да вообще никому из девчонок в ее классе. Все сразу Удивятся, что она вдруг стала такой откровенной.

Лишь одному человеку она может показать стихи — отцу. Но ему нельзя просто так вот взять и показать.

Отец придет, как всегда, голодный, сначала поест и выпьет пива, потом начнет дремать и поглядывать на постель. Да, надо выбрать удобную минуту и лишь тогда прочитать папке стихи. Такую минуту, когда одному человеку становятся понятны чувства другого.

А пока Блажена спрячет записку, присоединив ее к своему дневнику, спрятанному в бельевом шкафу.

Не сумев быстро найти в шкафу, доверху набитом вещами, свой дневник, Блажена повернула выключатель.

Достав дневник, она перелистала свой перечень добра и зла. И осталась им очень недовольна. Нет, так не пойдет, сказала она себе. Корабельный дневник должен как-то начинаться.

Быстро, второпях она взяла ручку, проверила, пишет ли, и со скоростью молнии написала на первой странице:

«Я не надеюсь, что кто-нибудь прочтет написанное здесь».

Но, не успев дописать, она все зачеркнула. Нет, не то! Может, вот так:

«Я не хочу, чтобы кто-нибудь прочел все, что я здесь пишу. Я пишу для того, чтобы разобраться в своих мыслях. Мои мысли разбегаются, и я сразу же их забываю. А записать свои мысли… — тут она заколебалась, но через секунду приписала: — Это пробный камень. Сразу видно, что искренне и правильно, а что неискренне и неправильно, какие мои поступки, слова хорошие, а какие плохие».

Ну, пока хватит.

А теперь быстро сунуть дневник вместе с запиской Духоня в потайное место. Отец сейчас придет… Вот уже слышны его шаги.

Блажена поспешно задвинула ящик шкафа, кинулась к дверям и сняла с них цепочку.

Отец вошел, как всегда, улыбаясь. Он увидел в кухне перед палаткой Блажены новое сооружение и спросил:

— А что здесь делает этот матрац?

Блажена, держа в руках кувшин для пива, размахивала им над головой и громко кричала:

— Буря гонит корабль…

13

Ясная погода, удержавшаяся в этот год до самого дня поминовения усопших, вдруг перевернулась, как лист, гонимый ветром. Разумеется, в октябре уже бывали сырые, холодные утра и воздух плакал слезинками тумана, тоскуя по солнечным лучам, но дни стояли, окрашенные золотом полуденного солнца. Промозглая сырость возвращалась лишь к вечеру, и тогда уличные электрические фонари купались в ней, раскачиваясь, словно китайские фонарики.

Поэтому переход к осеннему ненастью всем показался внезапным.

В один из таких неприветливых вечеров пан Бор пришел домой с окоченевшими руками.

— Скажи, Блажена, ты уже взяла мои теплые вещи из химчистки? — спросил он входя.

На лице Блажены появился испуг.

— Папка, я совсем про них забыла и так и не отдала в чистку! Ты сердишься, да? Завтра я отнесу их в срочную.

— Срочную? — удивился отец.

— Ну да, в срочную. Девчонки из нашего класса всегда отдавали в срочную, когда им нужно было надеть платье в тот же день. В нашем классе были такие модницы, что ты и не поверишь!

— Но ведь это, наверно, дороже?

— Да, — нерешительно призналась Блажена.

Только теперь она поняла, что отцу приходится считать каждую крону и ее забывчивость обойдется ему дорого.

Она попыталась мгновенно все исправить:

— А я за это сама выстираю твои платки и не стану их отдавать в прачечную, вот деньги и сэкономим. Только не сердись на меня из-за моей дурацкой забывчивой башки!

Пан Бор пытливо посмотрел на дочь и сказал с доброй усмешкой:

— Хорошо. Выстираешь все мои платки, которые я загрязню за две недели; посмотрим, как они будут выглядеть!

Ему было жаль дочь, и он от всего сердца простил бы ее забывчивость, увидев, как глубоко она раскаивается, но он сказал себе, что не имеет права глушить в ней чувство вины, которое проявлялось у нее так искренне. А что, если все устроить как-то иначе… Может, одежду и не нужно отдавать в чистку… Надо посмотреть на нее!

— Принеси-ка, Блажена, мои вещи.

Блажена направилась к шкафу с отцовской одеждой и вдруг вспомнила, что не открывала его со дня похорон: отец на работе не мог носить траур, а выходной костюм он также почти не надевал — разве были у него настоящие воскресенья? Только работа и работа. Он то и дело мыл и чистил свою «шкоду», ремонтировал ее, убирал гараж, ездил к Петричку. Занимаясь все время с машиной, он носил один и тот же костюм и менял его лишь тогда, когда тот требовал чистки или ремонта.

22
{"b":"257501","o":1}