ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Ты, господин?

— Да. Я вам нужен для того, чтобы вы научились изготовлять велосипеды, ружья, револьверы, пушки, бронированные автомобили. Пожалуйста, не вздумай опровергать сказанное! Я не поверю, потому что знаю ваши мечты, ваши грандиозные планы! Ну, так вот же: или Малек будет жить, или… Или я размозжу себе голову, но не скажу вам ни единого слова, как что делается… Понял?

— Ты не знаешь, чего ты требуешь, господин! — дрожащим голосом пробормотал жрец. — Право, ты не знаешь, чего ты требуешь!

VII

Алледин все твердил мне на мое требование об отмене смертного приговора Малеку:

— Это невозможно, это немыслимо, чужеземец! Ты не знаешь сам, чего ты требуешь!

Но я упорно стоял на своем и видел, как мало-помалу отвоевываю территорию.

Мой наставник и руководитель начал говорить, что снятие «макази» оскорбит все население, что сам Малек откажется от помилования. Потом речь пошла уже не о том, что Малека нельзя, немыслимо помиловать, а о том, что его невозможно снова объявить «кази».

И я понял, что тут я дошел до границы, перешагнуть которую мне не удастся.

Но если нельзя перешагнуть препятствие, то, вероятно, его можно обойти.

И я предложил следующую комбинацию:

— Малек остается «макази». Это означает, что он не должен жить. Как это понимать? Я понимаю так: не должен жить среди объявленных «макази». Но может жить вне их общества.

Почему нет?

Разве свет клином сошелся? Разве у тех же вулодов нет массы мест вне их родового гнезда, за стенами кратера? Разве они не являются обладателями нескольких маленьких оазисов в пустыне, где расположены отдельные форпосты?

Пусть один из этих маленьких оазисов обратят в подобие «русской страны изгнания» — угрюмую Сибирь — и отправят туда Малека с обязательством никогда не возвращаться в центральный поселок, не вступать в отношения с остальными вулодами.

— Но он сам не согласится на это! — упорствовал Алледин. — Это ведь опозорит его в его собственных глазах!

— Ладно! А правда ли, что ни один вулод не имеет права ослушаться приказания Санниаси?

— Разумеется! Ослушание немыслимо. Ведь Санниаси передает людям волю самого божества…

— Ну, так пускай же Санниаси и передаст Малеку такую волю Индры, Агни, Санниа или кого угодно:

— Малек изгоняется, а в наказание за его прегрешения он осуждается на жизнь в отдаленном оазисе, а не на смерть. Подчинится ли Малек этой воле божества?

— Подчинится, но…

— Стоп! У Малека есть невеста.

— Да! Это одна из молодых жриц богини Санниа, красавица Равиенна.

— Если бы Малек умер, должна ли была бы Равиенна умереть?

— Нет. Они страстно любят друг друга, но они еще не стали мужем и женой. Равиенна — невеста и потому свободна остаться живой.

— Но что она сделает, если Малек умрет?

— Она принесет себя в жертву богине Санниа.

— А если Малек будет только изгнан?

— Она… она, надо полагать, последует за ним в изгнание. Она его любит до безумия…

— Ну, так вот что: пусть же Санниаси изъявит всенародно волю божества, чтобы Малек был только изгнан и чтобы до его смерти с ним вместе в оазисе жили несколько человек рабочих со своими женами и детишками. Постой, Алледин! Я еще не все сказал. Когда Санниаси будет выбирать для отправления в изгнание людей, пусть его перст отмечает имена тех, кто не иначе как в ближайшем будущем подвергся бы обречению на смерть…

Жрец хотел что-то возразить, но сдержался, поклонился мне и сказал вежливо:

— Ты гость наш, и я думаю, Санниаси признает возможным сделать приятное тебе. Я иду!

И он ушел объясняться с вулоджистанским далай-ламой, или, вернее, с главными жрецами: я подозреваю, что сам Санниаси отнюдь не был всемогущим и что настоящими распорядителями судеб Вулоджистана и всех пятидесяти тысяч вулодов были именно товарищи Алледина, семеро главных жрецов, а Санниаси являлся только куклой, пляшущей под их искусную дудку…

Но это меня не касалось. Мне хотелось только спасти Малека и нескольких рабочих.

Да, я учитывал то обстоятельство, что в первое время Малек, воспитанный в традиции беспрекословного подчинения судьбе, да и не только подчинения, а принятия с восторгом вести о необходимости принести себя в жертву кровожадному культу вулодов, будет чрезвычайно огорчен и подавлен отменой смертного приговора и заменой его изгнанием. Он будет чувствовать себя опозоренным и начнет искренно думать, что смерть была бы лучше, чем позор отщепенства.

Но только первое время. И пусть в эти дни он будет проклинать меня.

Зато потом, когда развеется кошмар, когда уйдет этот проклятый гипноз, навеянный на него близостью к Санниаси и его присными, инстинкт жизни, сильный в каждом существе, возьмет свои права, и тогда, быть может, Малек иначе посмотрит на все происшедшее…

Теперь мне оставалось только постараться воздействовать на его невесту, прекрасную Равиенну. Последние дни мы все трое, то есть я, Шарль Леонар и Карпентер, имели известную свободу действий. Нам было только воспрещено входить в непосредственное общение с рабочими и простыми обывателями Вулоджистана, и нас расселили в разных местах. Да если бы позволение это и имелось, едва ли было бы возможно такое общение, ибо только жрецы и воины обладали знанием английского языка. Остальные говорили только по-вулодски, то есть на архаическом языке индусов. Из нас троих только один Шарль Леонар мог бы объясняться с ними, но он скрывал свои знания языка, преследуя какую-то очень важную цель.

Вспоминая, что я несколько раз раньше видел Малека в компании с удивительно красивой молодой девушкой, которая издали меня дружелюбно приветствовала, я сообразил, что эта красавица должна была оказаться невестой воина, той самой Равиенной, которая была мне нужна. Поэтому я немедленно отправился на ее розыски, и мне посчастливилось встретить Равиенну в нескольких шагах от одного из домиков, отведенных мне и моим товарищами в качестве временного жилья.

— Привет тебе, красавица! — сказали я девушке.

— Благодарю тебя, чужестранец! Привет и тебе! — ответила она на довольно недурном английском языке.

— Я слышал, что твой избранник объявлен «макази»?

Лицо красавицы побледнело, глаза померкли.

— Через четырнадцать дней, в день, посвященный почитанию богине Санниа, Малек принесет себя в жертву! — дрогнувшим голосом ответила она.

— А что будешь делать тогда ты? — допытывался я.

— Я? — как будто даже изумилась вулодка. — Я, конечно, последую за ним.

— Но ведь ты же еще не жена ему?

— Но я поклялась принадлежать ему в жизни и смерти! Смерть не разлучит нас, а соединит!

— А не было бы лучшим, если бы вас соединила не смерть, а жизнь?

Прекрасное лицо опять побледнело, на пушистых ресницах проступили слезы.

Тревожно оглянувшись вокруг и убедившись, что нас никто не подслушивает, Равиенна быстро шепнула:

— Но ведь спасения нет и быть не может!

— А если бы я устроил так, чтобы смертный кубок не коснулся уст любимого тобой человека?

Девушка схватила меня за руку.

— Ты можешь сделать это? О, боги! Так сделай же!

— А если это можно сделать только при условии объявления Малека отверженным? Если Санниаси изгонит его из этого края?

Заблестевшие очи померкли, но секунду спустя вновь засияли.

— Пусть так! — зашептала вулодка. — В стране изгнания Малек будет всецело моим! Я заставлю его забыть позор изгнания. Или… или мы умрем оба!

— Так надейся же! Я попытаюсь спасти вас! — сказал я.

В это время вблизи послышались шаги, и красавица метнулась от меня стрелой. Но я никогда не забуду взгляда, которым она одарила меня. И я думаю, что в этот момент бедное существо было очень близко к тому, чтобы счесть меня за небожителя…

Час спустя я увиделся с Алледином.

— Ты требуешь слишком многого, чужестранец, — сказал он, весело улыбаясь, — но Санниаси благ и добр: он милостиво согласился на снятие «макази» с Малека!

17
{"b":"257515","o":1}
ЛитМир: бестселлеры месяца
Маша и Тёмный властелин
Долина драконов. Магическая Экспедиция
Психология влияния
Миллион мелких осколков
Северное сияние
НЕ НОЙ. Только тот, кто перестал сетовать на судьбу, может стать богатым
Стеклянные дети
Бусидо. Кодекс чести самурая
Не все леди хотят замуж. Игра Шарлотты