ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Чапски опосредованно обращался к Святому Письму, ибо в поэме Норвида процитировано Евангелие от Матфея: «...да будет слово ваше: да – да; или нет – нет; а что сверх того – то от лукавого». Это были те же самые строки, которыми Артур Кёстлер закончил свой роман о Большом терроре, «Слепящую тьму». Чапски посетил Лубянскую тюрьму в Москве, где происходит действие романа, и то место, где допрашивали Александра Вайсберга, друга Кёстлера, перед тем, как его отпустили в 1940 году. Вайсберга с женой арестовали в конце 1930-х годов; их опыт стал источником для романа Кёстлера. Чапски собирался расспросить одного из следователей Лубянки о своих друзьях, пропавших польских офицерах. У него была назначена встреча с Леонидом Рейхманом, офицером НКВД, допрашивавшим польских узников[313].

Чапски передал Рейхману рапорт, в котором описывались известные передвижения тысяч пропавших офицеров. Рейхман как будто прочитал его от начала до конца, проводя карандашом по каждой строчке, но не делая никаких пометок. Затем он произнес несколько уклончивых фраз и пообещал позвонить Чапскому в гостиницу, когда сам ознакомится с вопросом. Однажды около полуночи зазвонил телефон. Это был Рейхман, он сказал, что должен покинуть город по спешному делу. У него не было новой информации. Он дал Чапскому несколько имен других чиновников, с которыми можно будет поговорить; они все уже получали запрос от польского правительства. Чапски даже теперь не заподозрил правды о том, что все пропавшие офицеры были убиты. Но он понял, что от него что-то скрывают, и решил уехать из Москвы[314].

На следующий день, возвращаясь в гостиничный номер, Чапски ощутил на себе чей-то пристальный взгляд. Уставший от внимания, которое вызывает форма польского офицера в советской столице, он не придал этому значения. Возле гостиничного лифта к нему подошел пожилой еврей: «Вы польский офицер?» Еврей был родом из Польши, но тридцать лет не посещал Родину и хотел снова ее увидеть. «Тогда я смогу умереть без сожалений», – сказал он. Чапски без раздумий пригласил мужчину к себе в номер с намерением дать ему выпуск журнала, издаваемого польским посольством, с фотографией Варшавы на первой странице – Варшавы, которая была столицей Польши и центром еврейской жизни, локусом двух цивилизаций и местом их встречи. Дворцовая площадь была разрушена. Это была Варшава после немецкой бомбежки. Компаньон Чапского сполз со стула на пол, склонил голову и зарыдал. Когда еврейский господин ушел, Чапски и сам заплакал. После одиночества и лживости официальной Москвы единственный момент человеческого контакта все для него изменил. Он вспоминал: «Глаза бедного еврея спасли меня от бездны неверия и полного отчаяния»[315].

Печаль, разделенная двумя мужчинами, была вызвана недавними событиями – совместной немецко-советской оккупацией Польши. Вместе, начиная с сентября 1939 года и до июня 1941 года, тогда еще будучи союзниками, советское и немецкое государства уничтожили почти двести тысяч и депортировали около миллиона польских граждан. Поляков выслали в ГУЛАГ и Аушвиц, где десятки тысяч погибнут в течение последующих месяцев и лет. Польские евреи при немецкой оккупации были загнаны в гетто, ожидая в неизвестности решения своей судьбы. Десятки тысяч польских евреев умерли от голода и болезней.

Особую рану нанес замысел (как Москвы, так и Берлина) обезглавить польское общество, сделать из поляков покладистую массу, которой можно управлять, а не руководить. Ганс Франк, цитируя Гитлера, обозначил свою работу как истребление «руководящих элементов» Польши. Офицеры НКВД довели свое задание до логического экстрима, изучая выпуск польского издания «Кто есть кто» для отбора жертв. Это была атака на саму концепцию современности, на социальное воплощение идеалов Просвещения в этой части света. В Восточной Европе гордостью общества была интеллигенция, образованный класс, который принимал на себя роль лидера нации, особенно во время периодов безгосударственности и трудностей, и сохранял национальную культуру в своих записях, выступлениях и поведении. В немецком языке было такое же слово с точно таким же значением; Гитлер дал довольно четкое указание «уничтожить польскую интеллигенцию». Главный следователь в Козельске говорил о «противоположных философиях»; один из немецких следователей в ходе «Акции АВ» приказал убить пожилого мужчину за проявление «польского мышления». Считалось, что именно эта интеллигенция воплощает эту цивилизацию и демонстрирует особый способ мышления[316].

Массовое уничтожение двумя оккупационными режимами было трагическим знаком того, что польская интеллигенция выполнила свою историческую миссию.

Раздел 5. Экономика апокалипсиса

День 22 июня 1941 года – один из самых значимых в истории Европы. Немецкое вторжение в Советский Союз, под кодовым названием «Операция Барбаросса», которое началось в тот день, было чем-то существенно большим, чем неожиданное нападение, изменение альянса или новая стадия войны, – оно было началом катастрофы, не поддающейся описанию. Вермахт (и его союзники) в ходе борьбы с Красной армией уничтожили более десяти миллионов солдат и почти столько же гражданского населения, которое погибло, либо спасаясь бегством, либо от голода и болезней, вызванных войной на Восточном фронте. В течение этой восточной войны немцы также намеренно уничтожили около десяти миллионов человек, включая более пяти миллионов евреев и более трех миллионов военнопленных.

В истории «кровавых земель» «Операция Барбаросса» обозначает начало третьего периода. Во время первого (1933–1938) почти все массовые уничтожения проводил Советский Союз; во время второго, в течение немецко-советского альянса (1939–1941) уничтожения проводились совместно. С 1941-го по 1945 годы почти за все политические убийства были ответственны немцы.

Переход к каждой новой стадии вызывает вопрос. При переходе от первой стадии ко второй он звучал так: как могла советская власть заключить альянс с нацистами? При переходе со второй на третью стадию – так: почему немцы нарушили альянс? Европа Молотова-Риббентропа, о которой договорились Москва и Берлин в 1939–1941 годах, означала оккупацию или потерю территории для Бельгии, Дании, Эстонии, Финляндии, Франции, Латвии, Литвы, Люксембурга, Нидерландов, Норвегии, Польши и Румынии. Она также означала депортации и массовые расстрелы граждан Польши, Румынии и стран Балтии. Но для Советского Союза и нацистской Германии она означала плодотворное экономическое сотрудничество, военные победы и экспансию за счет этих стран. Что такого было в нацистской и советской системах, что позволяло взаимовыгодное сотрудничество в период с 1939-го по 1941 год, а также допустило и самую разрушительную войну в истории человечества в период с 1941-го по 1945 год?

Очень часто вопрос 1941 года рассматривают более абстрактно, как вопрос европейской цивилизации. В некоторых концепциях немецкая (и советская) политика уничтожения – это кульминация современности, которая будто бы началась тогда, когда идеи Просвещения о разуме в политике стали использоваться на практике во время Французской революции и наполеоновских войн. Но такое понимание современности не объясняет катастрофу 1941 года, по крайней мере – не напрямую. Оба режима отвергали оптимизм Просвещения, состоящий в том, что социальный прогресс придет вслед за победным маршем науки через мир природы). И Гитлер, и Сталин принимали дарвиновскую модель конца ХІХ века: прогресс возможен, но только как результат жестокой борьбы между расами или классами. Поэтому было законно уничтожить просвещенный класс Польши (сталинизм) или искусственно образованные прослойки польских недочеловеков (национал-социализм). До тех пор идеология как нацистской Германии, так и Советского Союза допускала компромисс, который состоял в захвате Польши. Союзничество позволяло им разрушить плоды европейского Просвещения в Польше, уничтожив большую часть польского просвещенного класса. Оно позволило Советскому Союзу расширить свою версию равенства, а нацистской Германии – навязать расовую схему десяти миллионам человек, особенно наглядно через сегрегацию евреев в гетто до принятия какого-то «окончательного решения». Можно считать, что нацистская Германия и Советский Союз представляли собой два примера современности, которые излучали ненависть по отношению к третьему – польскому. Но оба они были очень далеки от того, чтобы представлять собой современность как таковую[317].

вернуться

313

Библия. Св. Евангелие от Матфея 5:37; Koestler A. Darkness at Noon. – New York: Macmillan, 1941. – P. 249. Встреча Чапского с Рейхманом состоялась 3 февраля 1942 года – см.: The Crime of Katyń. – P. 90.

вернуться

314

Czapski J. Na nieludzkiej ziemli. – Pp. 120, 141–143, 148.

вернуться

315

Czapski J. Na nieludzkiej ziemli. – P. 149.

вернуться

316

О Франке см.: Longerich P. The Unwritten Order. – P. 47. О НКВД см.: Kołakowski P. NKWD i GPU na ziemiach polskich 1939–1945. – Warszawa: Bellona, 2002. – P. 74. О Гитлере см.: Mańkowski Z. Ausserordentliche Befriedungsaktion 1940. – P. 7. Также см.: Aly G., Heim S. Architects of Annihilation: Auschwitz and the Logic of Destruction. – Princeton: Princeton University Press, 2002. – P. 151.

вернуться

317

Эта книга не об интеллектуальной истории, и я могу позволить себе только кратчайшие ремарки по поводу этих сложных вопросов. Как индивиды, Гитлер и Сталин воплощали разные формы германского ответа на Просвещение времен начала ХІХ века: Гитлер – трагически-романтический герой, который должен нести бремя лидерства испорченной нации, Сталин же – гегелианский дух мира, который открывает смысл истории и диктует его другим. Более детальное сравнение, которое предложил Кристофер Кларк, должно было учитывать их различные взгляды на время. Нацистский и советский режимы отвергали принципиальное представление Просвещения о том, что время двигается вперед само по себе, принося знания, а значит, и прогресс. Каждый из них спешил, к моменту, который предположительно находился в прошлом. Марксизм действительно являлся схемой прогресса, но Ленин перепрыгнул прогнозы Маркса и сделал революцию в отсталой стране, в то время как индустриально более развитые страны отвергали прогнозы Маркса и не устраивали никаких социальных революций. Сталинский СССР, таким образом, в 1930-х годах торопился, чтобы родина социализма могла защитить себя от империалистического мира. Нацисты торопились еще больше на пути к даже более фантастическому видению. Они представляли себе катаклизм, который разрушит Советский Союз, переделает Восточную Европу и восстановит величие и чистоту Германии. Гитлер страстно желал успеть создать Германию своей мечты еще при жизни, которая, как он боялся, будет короткой. Вступление к попыткам объединить дискуссии о нацистской Германии и Советском Союзе в рамках интеллектуальной истории см.: Bracher K.D. Zeit der Ideologien: Eine Geschichte politischen Denkens im 20. Jahrhundert. – Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 1984.

51
{"b":"257578","o":1}