ЛитМир - Электронная Библиотека

Она была младше меня, и это значило, что встречаться мы сможем нечасто, нас развели по разным возрастным группам. Она попала в среднюю, там детям еще позволяли называть сестер тетушками. Но мне хотелось как-то отыскать способ бывать с ней вместе, мне просто необходимо было срочно сфотографировать это бледное лицо. Мне еще никогда так страстно не хотелось что-либо снять на пленку.

Тебе понравились фотографии, которые меня прославили. Это невероятно, но до того, как мы повстречались с ней, на моих фотографиях чаще всего можно было встретить закаты и цветы.

Только представь. Закаты… на черно-белой пленке! У меня часто возникал вопрос, что подтолкнуло меня к фотографированию людей. Ответ всегда угнетал меня, мне не хотелось думать о твоей матери, потому что чувство вины переполняло. Но тебе я сейчас откроюсь. Та встреча в понедельник в середине мая послужила стартовой точкой для моей карьеры.

Но сначала мы просто молча стояли между простынями, которые безвольно болтались на веревках, вытесняя из сада ядреным запахом мыла аромат цветущих яблонь.

– Возьмем следующую корзину? – спросила она и обернулась ко мне лицом.

Но прежде, чем хоть слово сорвалось с моих губ, простыни разъехались в стороны, как театральный занавес. Мы испугались, что нас застали за бездельем, а это грозило жестоким наказанием любому. К счастью, это была не сестра Гертруда, а всего лишь дядя Лоренц, тот еще проныра. Он выглядел разочарованным: видимо, хотел застать нас за каким-то гнусным занятием. В числе гнусных занятий значилось безделье, а также воровство ягод и яблок из сада. Стоило лишь немного испачкать фартук или позволить себе чуток побездельничать – и можно было заработать самое строгое наказание.

Она испугалась намного сильнее, чем я, она ведь Лоренца еще не знала. Проныра был вторым воспитателем, его девиз – «Следить во имя Господа». Кроме него был еще дядя Карл. Он утешал во имя Господа. Они были чем-то вроде то ли священников, то ли врачей. Они обыскивали нас раз в неделю – единственные мужчины в стае черных ворон.

Диаконисса держала себя с ними так, словно они были лауреаты Нобелевской премии, потому что благодаря им ее заведение считалось весьма передовым. Но мне они были более ненавистны, чем все остальные – сестры. Жестокость сестер, по крайней мере, имела свои границы, жестокость мужчин – нет. Возможно, из-за того, что они были еще слишком молоды: им не исполнилось и двадцати лет. Карл, «утешитель», ждал, пока кто-нибудь из нас проштрафится, тогда наставал его звездный час. Он осторожно клал руку на наши косы или утирал слезы, утешая нас добрыми словами. Даже со мной это случалось. Каждая из нас изголодалась по вниманию.

Те трусы могли предотвратить весь кошмар, который начался позднее, но они использовали особое положение в свое удовольствие – им не хватало смелости.

Дядя Лоренц был разочарован из-за того, что нас не в чем было упрекнуть, и ограничился тем, что отправил нас обратно в прачечную. Мы последовали за ним, и тут я поняла, что до сих пор не знаю, как ее зовут, и спросила.

– Агнесса, – ответила девочка, в ее голосе слышалось столько удивления, словно она сама не могла в это поверить. Позже, когда мне все же удалось встречаться с ней чаще, я поняла, в чем причина. Никто не называл ее Агнессой, в приюте у нее было прозвище – Дерьмо, или Тупое Дерьмо.

Глава 7

Кто-то сидит рядом со мной на краю кровати и смотрит. Я слышу дыхание, чувствую тепло, которое исходит от человека. Просыпаясь, я спрашиваю себя, зачем так внимательно меня рассматривать. Это напоминает о маме. Она иногда долго смотрела на меня, думая, что я сплю.

Но моя мать мертва, и именно поэтому я тут. Я открываю глаза, взгляд падает на волосы Софии, на которых играет солнце. И это единственный красивый фрагмент, открывшийся мне. Теперь, при дневном свете, наша комната выглядит, как сиротский приют девятнадцатого века: ободранные металлические койки, по-военному сложенные шерстяные одеяла, стены в выгоревших желто-синих обоях с розовыми бутонами, на полу – ломкий серый линолеум. Над дверью висит золотая статуэтка, покрытая паутиной, – Дева Мария.

Я сажусь на кровати:

– София! Что ты делаешь на моей постели?

София многозначительно улыбается и закладывает прядь волос за ухо, голубые глаза весело сияют.

– Я решила все-таки выяснить, почему мне кажется, что я тебя откуда-то знаю, и потом разбудить тебя. – И тут же добавляет: – Я вниз, в душ. Ты со мной?

Мгновенно в памяти всплывает все: ночные звуки, запертая дверь в душевой, Филипп и его внезапный нервный срыв из-за вопроса, почему он здесь. Ниша на фото с изображением мамы.

– Погоди-ка, я с тобой.

Я в этот подвал больше одна не пойду ни при каких обстоятельствах.

София, кажется, удивлена, и у меня создается впечатление, что было бы лучше, если бы я спустилась в душевые позже. Но я не оставляю ей шанса. Быстро собираю ванные принадлежности и выхожу вместе с ней на лестницу, а в коридорах уже висит душный сладковатый запах, словно от раздавленных бананов на компостной куче.

София в хорошем настроении и о чем-то беспрерывно щебечет. Иногда она прерывается, чтобы спросить, откуда я, есть ли у меня парень, представляла ли я себе «Transnational Youth Foundation Camp» иначе.

Отвечаю ей односложно, все мои мысли вертятся вокруг последней ночи, занимает вопрос: как мне теперь осуществлять поиск? Есть еще некоторые зацепки, но я все равно не знаю, с чего начать.

Сейчас, по крайней мере, светло, и в солнечных лучах на лестнице роятся мириады пылинок, поэтому вчерашние опасения мне кажутся даже немного глупыми.

Но все меняется, когда мы добираемся до подвала. О солнце здесь можно только мечтать, вместо его лучей – от мерцающего света ламп лишь размытые тени на пыльных, грубо вытесанных стенах. Наши голоса глухо отдаются в сводах, становится холоднее, и снова воняет мокрыми тряпками. Меня не покидает ощущение, что здесь что-то основательно подгнило.

Пока София моется, я распутываю свои длинные светлые волосы, расчесываю их и завязываю в хвост. Потом чищу зубы над длинным эмалированным умывальником, похожим на корыто, с острыми кантами и вечно протекающими кранами.

– Я уже почти закончила! – кричит из душа София, и только теперь я собираюсь с духом и иду в угол, чтобы взглянуть на туалетные кабинки. Все три не заперты. Конечно. Чего еще стоило ожидать?

Я внимательно осматриваю среднюю кабинку, а потом и остальные, но нигде нет ничего необычного.

«А как ты думала, Эмма? Считаешь, незнакомец должен был оставить для тебя весточку?»

И все-таки я еще раз перепроверяю среднюю кабинку, но безрезультатно. Поглощенная своими мыслями, возвращаюсь к умывальнику. Необходимо все взвесить. Нужна система, план – хоть что-нибудь для дальнейшего продвижения.

Душевая кабина пуста, София куда-то пропала. С рассекателя все еще падают капли в воду, собравшуюся в сидячей ванне, видимо слив забился.

– София?

Нет ответа.

Может, она уже поднялась наверх? Взгляд падает на табурет возле душевой. Все ее вещи здесь.

Футболка, в которой она спала, трусики, а рядом свежая футболка, белье и джинсовая юбка.

Я ничего не понимаю. Она вроде не из тех, кто бегает нагишом по лестницам. Может, она что-то забыла и просто быстро завернулась в полотенце?

Да, наверное, так и есть, полотенца действительно нет.

Успокоившись, я залезаю под душ, потом быстро бегу наверх, прочь из подвала и наконец-то натягиваю чистые шмотки. Наверху нет и следа Софии, но, вероятно, она уже внизу, в столовой.

Когда я вхожу в зал, который в утреннем свете выглядит, как императрица-алкоголичка, лучшие дни которой давно позади, меня ждет разочарование.

Софии нет.

Ее одной здесь и нет. Хотя потом я замечаю, что Себастиан тоже отсутствует.

– А где София?

– Понятия не имею, – шепелявит Том, прожевывая мюсли.

9
{"b":"257637","o":1}
ЛитРес представляет: бестселлеры месяца
Гаврюша и Красивые. Два домовых дома
Сильная девочка устала… Как победить стресс и забыть о срывах в питании
День непослушания. Будем жить!
Стингрей в Зазеркалье
Женщины непреклонного возраста и др. беспринцЫпные рассказы
Осколки детских травм. Почему мы болеем и как это остановить
Чудовище Карнохельма
Мой лучший друг – желудок. Еда для умных людей
Госпожа Ангел