ЛитМир - Электронная Библиотека

Минна помнила день, когда отец вернулся. Он стоял в дверном проеме, словно живой мертвец, волосы седые и клочковатые, борода свисала с подбородка мочалкой. От его вида ее будто камнем ударило, а вся семья словно онемела. Марта отскочила, когда отец приблизился к ней, тогда он повернулся к Минне.

– Моя маленькая красавица, – ласково сказал он. Отец протянул к ней руки и крепко обнял, а она прижалась к его ребрам, проступающим под одеждой.

Вечером, когда они зажгли субботние свечи, семья вела себя тихо и осторожно, но в голосе матери звучали гнев и тревога, и даже годы спустя ни гнев, ни тревога не исчезли. Ее обида только возросла, когда отец нашел новую работу в качестве секретаря знаменитого экономиста и перевез семью в скромный дом на окраине еврейского района в Вене. «Но там живет вполне солидный еврейский средний класс», – уговаривал он, и многие его друзья разбогатели и стали влиятельными при Габсбургской монархии. Сотни еврейских семей, как и они, ринулись в город в те дни, подальше от растущего антисемитизма пригородов Гамбурга, ища счастья и культуру в несравненной Европе. Но все его увещевания пропускались мимо ушей, Эммелина скучала по родной Германии и винила Бермана за позор и нищету. В конце концов, собственная семья была если не богатой, то уважаемой и состоятельной, а все эти неприятности с тюремным заключением опозорили ее доброе имя.

– Вена угнетает меня, – сварливо говорила она, – улицы невыносимо шумные. И все эти уродливые шпили!

– А мне здесь нравится, – обычно замечала Минна, спокойно и вызывающе, косвенно защищая отца. – Не то что в скучной провинции. В Гамбурге просто нечего делать.

Когда мать продолжала список обид на Вену – удручающий авангард, сырая погода, ветхие синагоги, – отец усаживался в кресло и лишь виновато улыбался. Минна садилась рядышком, и они играли в карты или читали. Минна часто будет вспоминать эти мгновения, когда их было только двое.

За день до его смерти Минна с отцом вышли на обычную вечернюю прогулку. На улицах Вены жизнь всегда била ключом, и Минна любовалась красиво одетыми мужчинами в шелковых цилиндрах, женщинами в изысканных шляпках, украшенных перьями, в модных туалетах и переливающихся меховых манто, когда они собирались у парадного подъезда отеля «Империал» или у популярного кафе «Централ». Она любила наблюдать ухоженные черные кареты, подъезжающие к ресторанам, полным людей, которые курили, смеялись, пили свежезаваренный горький кофе по-венски. Воздух полнился дымкой, светом, музыкой. И Минна думала, что любит этот город так же сильно, как мать ненавидит его.

Она помнила день, когда узнала дурную новость. Марта с Минной были в модном магазине, обсуждая, кто из ее бесчисленных поклонников подпишет ей билет с приглашением к танцу, когда вбежал Эли, бледный, как полотно. Берман переходил Рингштрассе на оживленном перекрестке и упал посреди улицы. Очевидцы утверждали, что он постоял мгновение, хватая руками воздух, и рухнул кулем на мостовую – только чудом его не переехала карета. Отцу было всего пятьдесят три года. Смерть от обширного инфаркта.

Следующие дни все было сосредоточено на подготовке к похоронам, которые, согласно еврейским традициям, должны были состояться не позднее двух суток после смерти. Эммелина была безутешна и остра на язык даже больше обычного. Она сидела в кабинете на краешке дивана, с нетронутым рукоделием на коленях. Шторы были опущены, зеркала покрыты черным крепом, и часы показывали время смерти.

– Мы остались ни с чем, девочки. Ни с чем.

Гнев Эммелины можно было бы сравнить с разочарованием Минны. Ее поражала утрата, холодное, темное молчание, наполнившее пространство, которое когда-то было им. Мир казался несправедливым, пустым и беспомощным.

По еврейскому обычаю семь дней семья должна была соблюдать шива[4]. Никаких ванн и прочих омовений. Все носили черные ленты на отворотах и слушали раввина, приходившего несколько раз в день, чтобы прочесть Кадиш[5].

Минну раздражали гости с глазами на мокром месте. Противна была еда, вино и разговоры. В ее четырнадцатилетнем сознании весь мир превратился в грязь. Мать использовала трагедию как повод к возвращению в прежний, более скромный дом в окрестностях Гамбурга. Сестры ехать не хотели, но мать настаивала. Все это время они существовали благодаря великодушию теток, дядей и старшего брата Эли, который теперь зарабатывал на жизнь предпринимательством.

Тогда сестры держались вместе в союзе против матери. Но со временем Минна стала сильнее, красноречивее, обрела способность выдерживать сражения за те маленькие удовольствия, какие им остались.

Когда они хотели пойти на прогулку, именно Минна бросала вызов материнскому бурному темпераменту и излагала требования. Соответственно, Марта стала фавориткой, и мать этого не скрывала, а Минна тоже ничего не сделала, чтобы притвориться, будто не замечает. Марта была послушна, вежлива и со всем соглашалась, Минна – независима и бесстрашна. Это были их роли, которые они играли и сегодня.

– Минна, это у тебя что – выпивка? – спросил Мартин.

– Нет, – солгала она, пряча бутылку и сигареты в нижний ящик комода.

Он продолжал кружить над ней, как стервятник, когда она открыла самый маленький саквояж и вытащила оттуда папку с письмами и фотографию матери во вдовьем чепце.

– Я могу остаться и помочь, – сказал он, впиваясь взглядом в каждую вещь.

Жаль, что у нее не было для него подарка. Раньше Минна всегда дарила всякие мелочи детям: забавные мешочки со стеклянными шариками, открытки с портретами императора Франца-Иосифа или прусских солдат в замысловатых шлемах и с шашками. Были еще открытки, которые ему наверняка понравились – изображения любовницы императора, известной венской актрисы, облаченной в прозрачный наряд – «габсбургский пирожок», как это называли, но такую открытку она уж точно не подарила бы племяннику, даже если бы у нее были деньги. Спасение Флоры обошлось ей дорого, и Мартину пришлось уйти ни с чем.

Минна смотрела, как племянник медленно идет по коридору, а потом села на кровать, еще более разочарованная, чем ребенок. Она слышала далекие звуки толпы, спешащей на Тандельмаркт, крики лодочников на Дунае, перезвоны окрестных церквей, стук кастрюль и журчание воды в кухне. А с другого конца коридора доносились пронзительные голоса ссорящихся детей и воркование младенца.

Марта ободряюще улыбнулась сестре:

– Знаешь, Минна, очень важно жить в кругу семьи.

– Я согласна, – кивнула она. – Если только этот круг – не мама.

Марта засмеялась.

Обе знали: мать зациклилась на том, чтобы выдать Минну замуж. Она всего лишь хотела для Минны того, чего хотят все практичные матери: чтобы ее стареющая и не слишком достойная дочь благополучно обрела мужа. Сколько раз со времени смерти жениха мать предупреждала Минну не быть заносчивой в разговорах, не доверять воображению? Она ведь уже поплатилась за свой несносный характер, убеждала Эммелина, и может остаться одна. Кроме того, Минна оторвана от жизни, слишком пристрастна и нетерпима к людям.

В последний визит в Гамбург мать посоветовала:

– Поменьше болтай об операх Гуно[6] и побольше о чем-нибудь другом, а еще лучше – вообще помалкивай. Большинство мужчин не любят светлый ум, если только он не их собственный.

Такие женщины, как Минна, для Эммелины были «мечеными» – лишние дочери с заурядным будущим, никогда ни к чему не приспосабливающиеся, будто вечно страдающие недомоганиями или просто уродливые. Это был спор, в котором Минна не могла победить. Хорошо, что она не католичка. Мать могла бы похоронить ее в каком-нибудь отдаленном монастыре.

– Не злись, – сказала Марта, поколебавшись, – она желает тебе добра.

– Ее заботит лишь одно, – произнесла Минна, вытаскивая оставшиеся книги из чемодана и ставя их на комод.

вернуться

4

Первая неделя траура по еврейским законам.

вернуться

5

Еврейская молитва, прославляющая святость имени Бога и Его могущества и выражающая стремление к конечному искуплению и спасению.

вернуться

6

Шарль Франсуа Гуно (1818–1893) – французский композитор, музыкальный критик, писатель-мемуарист. Основатель жанра французской лирической оперы. Самые известные оперы Гуно – «Фауст» и «Ромео и Джульетта».

5
{"b":"257679","o":1}